Анна, Аня, Нюся, Нюта (anna701208) wrote in chto_chitat,
Анна, Аня, Нюся, Нюта
anna701208
chto_chitat

Categories:

Граф Соллогуб. Воспоминания



Граф Владимир Александрович Соллогуб (1813—1882) —  писатель, чиновник, аристократ и светский человек, блестящий рассказчик и остроумный собеседник, который всех знал и которого знали все.
 Дружил с Гоголем, приятельствовал с Лермонтовым и Пушкиным, у которого потом был секундантом при несостоявшейся дуэли с Дантесом в 1836 году.
Литературные и житейские мемуары охватывают большую часть XIX века и самый широкий круг его знакомых — от русского императора до французских шансонеток.

Основное содержание книги - это как раз воспоминания. Далее, в приложении, следуют три повести: "История двух калош", "Большой свет" и "Тарантас". Но, на мой взгляд, хоть повести и симпатичные, написанные в духе времени и даже увлекательные, но именно мемуары заслуживают пристального внимания. Не только событийностью своей и динамичностью, но и самим языком. Очень емкие образы, живой язык, неторопливое, уютное повествование. Что-то как будто с детства знакомое и любимое проступает с каждой страницей, но при этом совсем не возникает ощущения вторичности: читается книга с огромным интересом.

По сложившейся уже доброй традиции предлагаю вашему вниманию несколько отрывков и портретов.

     ...Но возвратимся к Павловску. Хотя мы жили отдельно, но находились почти постоянно на архаровской даче, всегда оживленной и приветливой. Старуха не любила отпускать нас без обеда. Эти обеды мне хорошо памятны. За стол садились в пять часов, по старшинству. Кушанья подавались по преимуществу русские, нехитрые и жирные, но в изобилии. Кваса потреблялось много. Вино, из рук вон плохое, ставилось как редкость. За стол никто не садился, не перекрестившись. Блюда подавались от бабушки вперепрыжку, смотря по званию и возрасту. За десертом хозяйка сама наливала несколько рюмочек малаги или люнеля и потчевала ими гостей и тех из домашних, которых хотела отличить. Затем Дмитрий Степанович подавал костыль. Она подымалась, крестилась и кланялась на обе стороны, приговаривая неизменно: «Сыто, не сыто... а за обед почтите. Чем Бог послал». Не любила она, чтоб кто-нибудь уходил тотчас после обеда. «Что это, — замечала она, несколько вспылив, — только и видели. Точно пообедал в трактире...» Но потом тотчас же смягчала свой выговор. «Ну, уже Бог тебя простит на сегодня. Да смотри не забудь в воскресенье. Потроха будут». После обеда она иногда каталась в придворной линейке, предоставленной в ее распоряжение, но большей частью на линейку сажали молодежь, а сама она раскладывала гранпасьянс, посадив подле себя на кресла злую моську, отличавшуюся висевшим от старости языком.

     Балы князя Юсупова, который также по своему огромному богатству занимал видное положение в свете, отличались тем же великолепием, но не имели того оттенка врожденного щегольства и барства, которым отличались приемы графа Воронцова-Дашкова. Скаредность Юсуповых легендарна. Я однажды слышал следующее распоряжение Юсупова, отца теперешнего князя. Государь и императрица удостоили в тот вечер бал Юсупова своим присутствием; проводив высоких гостей до танцевальной залы, Юсупов вышел на лестницу и крикнул одному из дворецких: «Дать выездному их величества два стакана чаю, а кучеру один». Жена Юсупова, урожденная Нарышкина, была очень хороша собой и приветлива; после кончины князя она вышла замуж за француза и навсегда поселилась во Франции.

     Впрочем, и Лермонтов, несмотря на громадное его дарование, почитал себя не чем иным, как любителем, и, так сказать, шалил литературой.
    Смерть Лермонтова, по моему убеждению, была не меньшей утратой для русской словесности, чем смерть Пушкина и Гоголя. В нем выказывались с каждым днем новые залоги необыкновенной будущности: чувство становилось глубже, форма яснее, пластичнее, язык самобытнее. Он рос по часам, начал учиться, сравнивать. В нем следует оплакивать не столько того, которого мы знаем, сколько того, которого мы могли бы знать.
     Последнее наше свидание мне очень памятно. Это было в 1841 году: он уезжал на Кавказ и приехал ко мне проститься. «Однако ж, — сказал он мне, — я чувствую, что во мне действительно есть талант. Я думаю серьезно посвятить себя литературе. Вернусь с Кавказа, выйду в отставку, и тогда давай вместе издавать журнал». Он уехал в ночь. Вскоре он был убит, а я поехал за границу, где жил целый год с Гоголем, сперва в Баден-Бадене, потом в Ницце.
     Талант Гоголя в то время осмыслился, окрепнул, но прежняя струя творчества уже не била в нем с привычною живостью. Прежде гений руководил им, тогда он уже хотел руководить гением. Прежде ему невольно писалось, потом он хотел писать и, как Гете, смешал свою личность с независимым от его личности вдохновением. Он постоянно мне говорил: «Пишите, поставьте себе за правило хоть два часа в день сидеть за письменным столом и принуждайте себя писать». — «Да что же делать, — возражал я, — если не пишется!» — «Ничего... возьмите перо и пишите: сегодня мне что-то не пишется, сегодня мне что-то не пишется, сегодня мне что-то не пишется и так далее, наконец надоест и напишется». Сам же он так писал и был всегда недоволен, потому что ожидал от себя чего-то необыкновенного. Я видел, как этот бойкий светлый ум постепенно туманился в порывах к недостижимой цели.
     Как тревожны были мои отношения к Пушкину, так же покойны были отношения мои к Гоголю. Он чуждался и бегал света и, кажется, однажды во всю жизнь свою надел черный фрак, и то чужой, когда великая княгиня Мария Николаевна пригласила его в Риме к себе. Застенчивость Гоголя простиралась до странности. Он не робел перед посторонними, а тяготился ими. Как только являлся гость, Гоголь исчезал из комнаты. Впрочем, он иногда еще бывал весел, читал по вечерам свои произведения, всегда прежние, и представлял, между прочим, в лицах своих нежинских учителей с такой комической силой, что присутствующие надрывались со смеха. Но жизнь его была суровая и печальная. По утрам он читал Иоанна Златоуста, потом писал и рвал все написанное, ходил очень много, был иногда прост до величия, иногда причудлив до ребячества.

Красная площадь и Тверской бульвар.

       

Сам граф Соллогуб и Николай Васильевич Гоголь

   
Tags: 19 век, автобиография, мемуары, отечественная
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments