kellyjones91 (kellyjones91) wrote in chto_chitat,
kellyjones91
kellyjones91
chto_chitat

Время "Самоучек".

 

"...Ночи в Москве совсем не то, что в каком-нибудь маленьком городке. Там живут для того, чтобы жить, - здесь не живут, здесь делают. Там и в полдень кажется всё сонным, здесь даже в самой непроглядной ночи угадывается скрытое от глаз вращение упрямой, осознанной жизни. Город спит - и всё же не засыпает до конца, готовый вскочить, восстать и раскрутить никогда не остывающий маховик бешеного бытия. Об этом напоминают звуки поздних автомобилей, сухие на бесснежном морозе, пьяные крики загулявших компаний, бредущих по широкому тротуару, глухой лай бродячих собак, их сиплая перебранка, хлопки, похожие на выстрелы, и выстрелы, похожие на хлопки, приглушённое освещение круглосуточных киосков - всё это создаёт тревожное обаяние, и даже в полную тишину, которая никогда не длится долго, впрыснуто беспокойство. И если шагать во мраке, под неуютным светом фонарей, мимо серых домин, оглядывая ряды окон, тёмных одинаковой темнотой, в душу закрадывается невольное беспокойство. Сон в этих громадах тяжёл, а время особенно неумолимо и всегда опережает своё собственное изображение, придуманное изворотливыми людьми. Да это и не сон вовсе, а настороженная дрёма военного лагеря, забытого некогда в этих местах. Такой стала Москва, грязная, но соблазнительная, - купеческая дочка, начитавшаяся книг и пошедшая по рукам".

Собственно говоря, Москва является не просто декорацией, а творцом этого времени, нашего времени. Она диктует свои условия, принуждает провинциалов к сожительству, берёт мечтателей в сексуальное рабство. Взамен столица предлагает то немногое, что у неё есть, - деньги. И многие срываются с насиженных, спокойных мест, взглянув на выделенный жирно пунктик брачного контракта, но минуя взглядом остальные. Герой романа Антона Уткина Павел Разуваев - не совсем из этой породы. Вдоволь насмотревшись на "тех, кто находится на острие жизни" и "тех, кто ближе к её основанию", Паша делает выбор в пользу первых. Деньги здесь,  скорее, средство к обладанию действительной жизнью. Нет, мотивировка его решения не столь прозрачна и вообще доподлинно неизвестна, поскольку историю Павла нам рассказывает его армейский друг Пётр. История эта на некоторое время отстоит от происходящих в условном настоящем событий. Любопытно, что герои носят апостольские имена. Описание их взаимоотношений, точнее, московского периода дружбы есть не что иное, как воспоминание, возникающее в сознании Петра. Получив уведомление о получении в наследство от Паши дома с приусадебным участком, он отправляется на родину друга в село Адзапш. В самолёте Пётр и вспоминает совместное житьё-бытьё, финал которого оказался предельно закономерным и обоснованным.

Для меня текст Уткина интересен прежде всего с точки зрения переживаний, ощущений, впечатлений. Пресловутые девяностые обернулись внешне более-менее благополучными, но всё так же обделёнными смыслом двухтысячными. Поиск ключа к "эпохе заносчивых неучей" в искусстве, в классической литературе приводит к краху всех традиционно представлявшихся незыблемыми духовных констант. Современное восприятие литературных персонажей и самих классиков цинично в своей однозначности. Приведу лишь несколько высказываний коммерсанта Павла и водителя Чапы на этот счёт: "Пушкин был фуфло и бабник", "Да сука ... Проститутки кусок" (о Соне Мармеладовой), "Больной, больной, есть такие люди" (о Базарове). Кроме того, отсутствует понимание условности искусства. Убеждённость в этом не могут сломить ни Петя, ни режиссёр Стрельников. Не могут, потому что не приводят никаких доказательств, упрямо констатируя. Жизнь, литература, театральная постановка - все границы стёрты, всё одномерно. Художник в пьесе рисует портреты своей возлюбленной Алекс и размещает их по всему городу. Герой калькирует сюжетную ситуацию, оплачивая появление Ксении (исполнительницы роли Алекс) на рекламных щитах.  Даже любовь Паши - это абсолютно "сквозняковое" чувство. В кого или во что он влюблён: в актрису, в её профессию или в роль на сцене -  он сам не понимает. В то же время природное невежество сочетается в незадачливом герое с тягой к вселенской справедливости: "... он чувствовал ответственность за мир. Мир разумен, полагал он, и все его тайны заключаются в одном лишь предложении: всё должно быть хорошо, иначе и жить не стоит... меня посещала смутная надежда, что вот сейчас прямо на глазах свершится чудо, Павел раздаст всем сестрам по серьгам, осушит все слёзы, над нашими очагами навсегда воссияет ласковое солнце, и больше не умрёт Осирис, от века приходящий в мир следить нескончаемый земной круг".

Сама по себе ценна попытка вернуть в литературу молодого проблемного героя, героя, являющегося квинтэссенцией времени. А что это за время? Что это за жизнь? "Вот она, жизнь-то какая, - промолвила Зина и опять посмотрела в сторону, - что лучше и не жить". "Нам весело в нашем городе, и мы ничего не хотим знать - оставьте нас в покое", - было написано на самых высоких домах, полукружиями и прямо, подсвеченными мерцающими буквами рекламных слоганов". "А нашему времени нужен смысл, потому что красоты достаточно в любые времена". Время творчества выставлено на аукцион. "Вот когда будут в стране нормальные деньги, такие, как раньше, свои, на которые точно знаешь, что можешь купить, тогда будет искусство", - говорит режиссёр Стрельников. "Франки французские очень красивые. Такие большие, тёпленькие. Весёлые денежки", - замечает секретарша Алла. Разочарование, конечно, придёт: "Знаешь, - сказал Паша, - раньше я думал, что всё могу. А теперь я вижу, что могу только то, что могут деньги". Но даже в предсмертном разговоре герой бросит: "Да что деньги - барахло... Скоро новые наживу". Капитализация настолько укоренилась в человеческом сознании, что даже в ключевые моменты откровений, исповедей, душераздирающих признаний персонажей не оставляет финансовый "червячок". Например, Алла, рассказывая Пете о своей единственной исконной любви, заканчивает монолог словами: "А розы тогда были по рублю". Самый показательный, пожалуй, эпизод романа, иллюстрирующий всеобщую помешанность на обогащении: "В этот час я поверил, что эти яблоки, уже подгнившие снизу, и эта свежая могила, которая просядет весною, как пломба в дурных зубах, оборванные наличники, морщинистая плоть ореховых деревьев, стопки почерневшей дранки да образок, писанный шариковой ручкой на обрывке бухгалтерской тетради, - это и есть моё наследство, хотя меня никак не оставляла мысль, что где-то здесь меня дожидаются деньги, нешуточные деньги - аккуратные серо-зелёные пачки, обольстительно одинаковые, как слитки монетного двора".

В прозе Уткина, знающего цену истории, традиционно сильны мотивы наследования, связи поколений, связи человека с собственным детством. Детство - это пора бескрайней надежды, веры в вечность собственной жизни, в твёрдость существования. В "Крепости сомнения" документалист Тимофей именно в детстве видит источник просветления общественного самосознания: "Я всё понял, - заявил вдруг Тимофей. - Всё так просто. Потому что очень просто, - он даже глянул себе под ноги, как бы изумившись поразившей его мысли, словно не доверяя её простоте, - ведь все были детьми. - Он оглянулся в поисках детей, бывших и настоящих. - Все были детьми. Потому что, видишь ли, все люди любят своих детей, вот представь, все желают им всяческого добра, пелёночки там всякие вышивают, чепчики, жилеточки, варежки вяжут, мечтают, что там из них получится... А значит, и чужим тоже. А родители умирают раньше своих детей, а те на гусеницы намотаны, глубоко на юге. - Он усмехнулся. - Или в переходах стоят с протянутыми руками. А родителей уже нет, и никто не может помочь их детям, как бы они смогли. И если бы все подумали об этом одновременно... Что все эти - чьи-то дети, что все когда-то были маленькими детьми". В "Самоучках" повзрослевшие дети  предстают инфантильными и беспомощными "то ли червяками, то ли просто кусочками щебня": "Дни наши таковы, что трудно сделать шаг - так и стоишь с занесённой ногой, пока кто-то не избавит от самих себя и не вернёт жизнь, не поцелует первым в застывшие, заколдованные уста. Всё время кажется, что не следует спешить, что не все ещё сделаны дела, не всё готово, что, может быть, завтра и случится с нами что-то необыкновенное (ср. с Галкиным в "Крепости сомнения") - нечто, ради чего мы живём на свете, вынося на своих плечах бесконечный бред будней и громогласный абсурд праздников. А завтра - это уже сегодня. Уже вчера". Детское воображение рисует противоположную картину: "И с этих высот нам откроется не только наш город - будет виден весь мир - огромный, прекрасный и загадочный, с синими морями, долинами, плоскими и нежными издалека, и голубыми горами, в складках которых незнакомые люди отсчитывают своё время, и откроется такая же жизнь, полная всяких чудес, длинная, как кругосветное путешествие".

Трагические нотки, предвещающие печальный финал, буквально кристаллизуются на страницах романа. Благие побуждения вселяют в людей, живущих по новым правилам, подозрения. Умирает женщина, которой Павел хочет вернуть отданную ей в комиссионку книгу. Женщина на кладбище в Кочаках неопределённо вздыхает: "Враг силён". Эпизод с задуванием свечи в "Арбат блюз клубе". Всё пропитано безнадёжностью. Вера в Бога уступает место вере в генетическое улучшение породы или просто вере, без Бога. Красные цветы как символ вселенского зла. Разговор об ангелах. Слияние ангела и кочаковской святой бабушки в образе хромоногой старушки на качелях. Мир оставлен Богом на неразумных детей. Бог занимает позицию наблюдателя, предпочитая не вмешиваться. Мир обращён в мертворождённый плод. Даже искусство здесь представляет собой смесь мёртвой органики и синтетических материалов, как ветка ясеня на выставке, закованная в кольца скотча. Оно выхолощено, оттого непонятно. Зачем читать о мёртвых? "Чего писать о мёртвых?".

"Искусство потрясает - но и только, и этот ветер никогда не дует долго. Чем сильнее порыв, тем он скоротечнее... Искусство способно изменить только жизнь художника, да и то в худшую сторону". Эти слова настолько же применимы к Павлу.

"Ни город, ни мир не замечают наших смертей и ничтоже сумняшеся продолжают начатое неизвестно кем: равнодушные вещи меняют хозяев, дети торопятся в школу, люди, словно разлитая вода, заполняют немедленно все доступные пространства, и даже кладбища не выглядят чересчур разросшимися.
Наверняка в день нашей смерти кто-то решит, что мир не так уж дурно устроен, кто-то скользнёт в пропасть отчаяния и кто-нибудь кому-нибудь обязательно улыбнётся".

И тот  сельский мальчик, как глубоко он заблуждается, думая, что машина везёт возвращающегося с Кавказа в Москву Петра в "другую жизнь - светлую, весёлую, радостную, - в которой нет места скуке, в жизнь, сотканную из удовольствий, стык в стык составленную из дней, наполненных серьёзной работой и одухотворённых особенным смыслом, и ночей, исполненных неги, в город, похожий на сказку, в город-тайну, в город, где живёт Бог.  Где музыка не смолкает до утра, где ночью добрыми глазами смотрят фонари, до рассвета не угасают лампы одиноких мудрецов, в каморки к которым нисходит истина и ласкает их до последней звезды, и много света в маленьких уютных переулках, в стороне от шумных шоссе, а у морёных дверей, прикрывая обещание, стоят женщины, как сирены, - одна прекраснее другой, и в глазах у них согласие, а в руках изящные сумочки из крокодиловой кожи, а в этих сумочках фотографии любимых раз и навсегда.
А может, он ни о чём таком не думал..." Тогда у него есть шанс не вкусить "несчастного северного яблока", но познать "бело-зелёную благодать" южных "больших, тугих, румяных" плодов.
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments