crazy_reader (crazy_reader) wrote in chto_chitat,
crazy_reader
crazy_reader
chto_chitat

Categories:

Елена Ржевская, "Далёкий гул"

 

Чем дальше в прошлое уходит Великая Отечественная война, тем реже и реже внимание читающей публики привлекают книги, написанные непосредственными участниками тех событий. Во-первых, изменился читатель - уходят из жизни или из активного чтения люди, которых война коснулась непосредственно. Во-вторых, меняется жизнь и соответствующие времени ценности. Старая система мотивации частично, а в некоторых случаях и полностью, становится непонятной современному человеку. В-третьих, усилиями различных подразделений министерства правды в общественном сознании сформировано недоверие ко всему, что связано со словом "советский". Если оставить в стороне труды немногочисленных анахоретов, то можно утверждать: история, особенно в её популярной форме,  крайне субъективна. Во многом, это интерпретация произошедших событий, причём интерпретация небескорыстная. Именно с такой, крайне субъективной историей и приходится иметь дело человеку, не участвующему в её формировании и являющемуся объектом для этой системы. И, надо отметить, зачастую объектом насилия, поскольку агрессивная информационная среда становится средством манипулирования и перестройки сознания своих жертв. Инициативу в этом деле прочно удерживает кинематограф - "Штрафбат", "Сволочи" и другие многочисленные собратья формируют вполне определённый взгляд на историю. Литература не обладает столь убийственной степенью воздействия, их тротиловые эквиваленты несопоставимы. С другой стороны, из-за своей мобильности она не целиком попадает под «контроль вооружений» и может производить отдельные диверсионные вылазки. Впрочем, к предмету сегодняшнего разговора в полном объёме вышесказанное не применимо.



            В прозе Е.Ржевской нет масштабности Ю.Бондарева, психологизма В.Быкова, динамизма В.Богомолова. Произведения мужской части писателей-фронтовиков с литературной точки зрения выглядит предпочтительнее – и по чёткости выстраивания сюжета, и по степени прорисовки характеров своих героев. Женское восприятие «сороковых роковых» находится в тени их мощной литературы. А, между тем, женщины не оставались в стороне – они воевали, работали на военных заводах, растили детей, переживали оккупацию. И называя ту войну Отечественной, надо помнить, что она и Материнская тоже. Просто так сложилось в русском языке, в русской истории, что Отечественная – значит всеобщая, значит священная, когда встаёт вся огромная страна, без разделения на мужчин, женщин, стариков и детей. Книга Е. Ржевской предоставляет достаточно редкую возможность – увидеть войну женскими глазами.

В сборник «Далёкий гул» вошли две повести и воспоминания автора о встрече с маршалом Г.К. Жуковым. Впрочем, эти повести больше похожи на воспоминания о реальных событиях, где действуют взятые из той обстановки люди, а не вымышленные герои. Потому что снова «и снова доносится издалека настойчивый гул памяти» - бери и записывай, не дай раствориться в безвестности тем, с которыми прятались от бомб, выходили из окружения, тем, которые уже были один раз убиты там, на войне. Тем, о которых нам, живущим, надо помнить. Иначе нельзя, не по-человечески это.

 

Первая повесть называется «Февраль – кривые дороги». Совсем ещё молоденькая девушка, которой война назначила стать военной переводчицей, получает направление на передовую в район Ржева. В тот момент, когда в сопровождении бойца она под завесой снеговых облаков, надёжно укрывающих от немецких самолётов, пробиралась в штаб полка, это был обычный участок фронта. Тем Ржевом, который известен теперь, этот участок фронта ещё не стал. Буднично течёт жизнь в штабе полка - обычная жизнь в необычных условиях, нет в повести эмоциональных всплесков даже при описании смерти. Вот при выходе из окружения гибнет один из героев, пожертвовавший своею жизнью ради спасения других– «злобно оттолкнувшись, выбросил себя вперёд и с поднятыми окаянно вверх руками шагнул в сторону немцев, проваливаясь в снег…. Немцы с наведёнными на него автоматами поджидали. И вдруг он оступился в снег, скособочившись. Мгновенный взмах его руки, занесённой за плечо, взрыв, дым…». В повести нет исследований «внутреннего мира героев», не разжёвана, даже не начата тема мотивации их действий – наверное, потому что в то время этого не надо было объяснять никому, «мы были захвачены единой, нечленимой, общей для всех задачей – победить». Немцы готовятся к наступлению, наши разведчики пытаются предугадать их планы. Небольшой, локальный участок фронта. Работа переводчицы – участие в допросах пленных, сами пленные – черты их поведения и судеб: вот один просит одеяло – холодно зимой в сарае, другой рассказывает, что до войны он занимался изучением хобота бабочек. Было всё для мирной, обычной жизни – и вот ворвалась война, смешала все планы, исковеркала жизнь….

«Далёкий гул» - вторая повесть из этого сборника. Война близится к концу, наши войска освободили Варшаву, открыли ворота концлагерей и вот на улицы небольшого городка Быдгощ вступают колонны военнопленных с флагами своих стран: «всё польское население, как в день освобождения, высыпало из домов, и у каждого жителя на груди красно-белый лоскут – национальный флажок. Город вдруг вспыхнул ликованием, слезами, объятиями. Вокруг советских солдат опять людские водовороты». И в это же время, по другой улице города «растянулась вереница людей со скарбом, груженным на тележки, салазки, на спины. Это были немцы-хуторяне, согнанные поляками со своих мест, с вековых своих поселений, кое с какими лишь пожитками бредущие бог весть куда – на запад. Ватага польских подростков на коньках с гиканьем кружила вокруг них…. Всё смешалось: ликование всеобщего братства и тёмное, ранящее – гонимые немцы-крестьяне и бешенство преследующих мальчишек». Почти пять лет унижений: запрет атрибутики старой Польши, ограничения на образования, на польский язык – «глухие, потерянные годы – «немецкое время». И вот всё перевернулось и уже эти немцы вынуждены примерить на себе польскую судьбу, пускай и наброшенную вчера на поляков совсем другими немцами. Но отвечать приходится оставшимся. «По решению магистрата немцы, оставшиеся в Быдгоще, должны были выйти на уборку улиц. За неимением других подручных средств мелом выведена была свастика на их одежде… Всё будто катастрофически перевернулось.. Опрокинутый мир». А пленные немецкие солдаты, «боясь ожесточения польских солдат, ,.. всякий раз просили, чтобы их конвоировали русские солдаты». Вообще война высвобождает в человеке как хорошее, так и дурное. Вот рассказывает еврейка из Вильно: «как бы дальше не сложилось, в свой родной город, в Вильно, она не вернётся. Не сможет забыть: когда вторглись немцы, фашиствующие студенты врывались в квартиры евреев, хулиганили, глумились, а когда евреев гнали в лагерь, издевательски сопровождали их самодеятельным весёлым оркестриком». Есть немного и на тему «изнасилованных немок». Было и такое, на первых порах, когда входили в Германию, но с этим справились, пресекли. Несколько судеб, с которыми пересеклась автор: вот майор Ветров, целью которого в преддверии окончания войны стал захват Геббельса, вот печальная истории любви польской проститутки и освобождённого из плена бельгийца. История обгоревшего трупа Гитлера – Е. Ржевская первая (или одна из первых), написавшая об обстоятельствах его обнаружения. Интервью с маршалом Жуковым – здесь интереснее даже не то, что говорит Жуков, а атмосфера его дома, отношения с дочерью Машей. Дополнительную достоверность и приближенность к реальности придают прозе Ржевской вставленные в текст документы и письма, даже если они и не настоящие, а всего лишь литературный приём, используемый, например, и Богомоловым в своём знаменитом «Моменте истины».

Резюмируя сказанное, можно сказать так: этот сборник интересен, в первую очередь, мелкими деталями той войны, поведением людей не в бою, а в промежутках между боями, показом атмосферы в только что освобождённых от немцев местах. Эмоционально это, пожалуй, наиболее спокойная из всех книг, прочитанных мною о Великой Отечественной войне, но это не повод для перевода её в раздел третьестепенных – рассказ прямого участника описываемых событий имеет серьёзное преимущество перед литературным вымыслом, даже талантливо сделанным. Тем более, что в последнее время «талантливого вымысла» я не встречал.



Tags: 20 век, Р
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments