alexander pavlenko (alexander_pavl) wrote in chto_chitat,
alexander pavlenko
alexander_pavl
chto_chitat

Categories:

Девочка Надя, чего тебе надо?

Жила-была девочка, которая так и не стала взрослой. Она в самом деле жила, это не метафора и не пересказ литературного сюжета. Это не сказка. Всё гораздо хуже – девочка умерла от опухоли в мозгу, которую просмотрели врачи, а родители слишком мало интересовались её самочувствием, чтобы встревожиться её головными болями. «От этого не умирают» – бодро отвечали окружающие на жалобы девочки.
История, в общем, банальная, если бы не одна деталь. Девочка была художницей, умершей как раз на пороге расцвета своего таланта. Талант так и не расцвёл, девочка умерла. Ну да, я говорю о Наде Рушевой.



Я впервые увидел её рисунки в журнале «Юность», это были рисунки пером к повести Эдуарда Пашнева «Яблоко Ньютона», нормальной советской повести о первой любви. Написано было искренне, даже не без элегантности – напоминало меланхоличные киносценарии Александрова, типа «Сто дней после детства» и «Голубой портрет». Иллюстрации оказались обаятельными, слегка инфантильными, как бы неумелыми (впрочем, неумелыми без всякого «как бы», потому что Наде в момент создания рисунков было тринадцать лет, возраст прекрасного дилетантизма). На меня они никак не повлияли, потому что я уже тогда ценил графику такую, чтобы было непонятно как сделано, а тут – подчёркнутая небрежная рукотворность. Этакие маргинальные наброски на память.
Позже мне неоднократно попадались репродукции рисунков Нади, уже более позднего периода её творчества. И ещё позже я прочитал роман всё того же Эдуарда Пашнева «Девочка и олень» о жизни, любви и смерти юной художницы.
Публикация романа вызвала скандал, потому что стрежнем, вокруг которого вращался сюжет, стала любовь советской пионерки ко взрослому и даже женатому мужчине. Этот человек был довольно заметен, его сразу же опознали в герое романа и такое опознание принесло ему немало проблем. Называть его имя я не хочу, потому что знаком с ним лично, считаю его личностью незаурядной и полагаю, что история с Надей Рушевой не была центральным событием в его жизни. Но что делать – она оказалась самым главным в короткой жизни Нади.
Роман Пашнева ( сейчас я говорю о литературе, а не о том, как дышит почва и судьба) написан в подчёркнуто традиционной для советской подростковой беллетристики суховато-сентиментальной манере, доведённой до изумительной гладкости Анатолием Алексиным. Но от бесчисленного множества «повестей о первой любви» он отличается нескрываемой эротикой чувств. Надя в «Девочке и олене» в самом деле влюблена, томится своим чувством и не знает, как надо вести себя влюблённой. Растерянность перед лицом любви – это Пашнев даёт сильно и убедительно, парадоксально оставаясь в рамках бесполой стилистики советских повестей и рассказов. Это даже усливает эффект: у девочки нет слов, чтобы хотя бы осознать происходящее . «Улица корчится безъязыкая, ей нечем кричать и разговаривать». Девочка может только рисовать, чтобы танцем линий на бумаге, как жестами языка глухонемых, очертить границы своих чувств. А вокруг Нади кружится хоровод тех, кто видит в ней «звезду», художницу, вундеркинда, и спешат, спешат выжать из юного чуда выставки, публикации, а кто-то завидует, а кто-то издевается и нарочно подставляет ножку, и Пашнев глухо намекает, что здоровье Нади пострадало главным образом после того как её несколько раз избили одноклассницы – били по голове.
Впрочем, когда я говорил о последовательности автора, избегающего прямого показа чувственности, я слегка погрешил против истины. В «Девочке и олене» имеется единственная в советской литературе сцена ночной мастурбации Нади, данная под покровом метафор и поэтических строк. Пашнев как опавшей листвой засыпал эту сцену литературными аллюзиями, сделав её переносимой для советских читателей.



И всё же главное достоинство романа – показ мира художника изнутри. Пашнев был знаком с Надей – он даже появляется на страницах своего романа в качестве третьестепенного персонажа – и смог убедительно показать связь прогрессирующей близорукости девочки с её непрерывно возрастающей виртуозностью в рисунке. Мир яркий шумный и пестрый становится линейным, резким, цвета как бы схеда.тся ослепительным светом, но и линии начинают расплываться и надо состредоточиться, отвлечься от всего случайного, чтобы уловить их и зафиксировать на бумаге. И мир вокруг Нади становится листом, на котором она рисует иероглифы своей внутренней речи. Никто не может прочитать их, но самое страшное (автор романа не фиксируется на этом, но не забывает отметить) – никто и не пытается их прочесть. В сущности, на протяжении всего романа общительная, открытая Надя учится одиночеству, учится быть несчастной.
От талантливой полудетской ерунды Надя стремительно уходила в настоящее, не «вундеркиндовское» искусство. Ещё совсем не много – и она поднялась бы на уровень высокого мастерства. Наверно, она стала бы великим художником. Но вместо этого однажды просто упала на пол в коридоре родительской квартиры и перестала быть.
Tags: 20 век, подростковый, русская культура
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 41 comments