Алексей Исаев (jim_dylan) wrote in chto_chitat,
Алексей Исаев
jim_dylan
chto_chitat

Categories:

6 новых шведских пьес

Название сборника шведской драматургии говорит само за себя — в нём шесть пьес. С одной стороны очень разных, с другой — создающих мощное представление о новой драматургии этой страны. Чтение такого рода литературы очень специфическое, но не менее интересное, чем чтение романов и повестей. В каждой пьесе — особый мир, созданный автором, особая проблематика и поэтика и самое главное особое её свойство — дальнейшая жизнь на театральных подмостках. Но
это уже отдельная история. А пока немного о каждой пьесе.

Ларс Нурен. Воля к убийству. Кроме всего прочего, Ларс Нурен известен исследованием ненормальных, пугающих проявлений в жизни общества. К примеру, для участия в постановке своей пьесы «7:3» в 1998 году, которая отсылает к статье шведского уголовного кодекса за агрессивные проявления националистических убеждений, он привлёк не профессиональных актёров, а настоящих осуждённых, причём именно по этой же статье. Итог постановки был печален — заключённые сбежали, затем ограбили банк и убили полицейского, дав благодатный повод для СМИ дискутировать на тему о границах дозволенного в искусстве. «Воля к убийству», написанная двадцатью годами ранее, уже самим своим названием настраивает явно не на комедийный лад. А учитывая, что одна из главных тем Нурена — это отношения отцов и детей, можно, не опасаясь ошибиться, предугадать и основной мотив пьесы, явно замешанный на образе Эдипа. Эта гремучая смесь, тем не менее, приобретает звучание неторопливого триллера, неотвратимо приближаясь к своему трагически тихому финалу. Эта «негромкость» — ещё одно отличительно качество «Воли к убийству». И от бессилия повлиять на эту ситуацию становится действительно страшно. В этой пьесе как нельзя более отчётливо сформулировано понятие рока на современном материале. Нурен постоянно играет с сочувствием зрителя тому или иному персонажу, вследствие чего достигает небывалого внутреннего напряжения, которое чувствуется даже в репликах самих героев.

Эрик Удделберг. Отцеубийство. Присутствие в пьесе психотерапевта, занявшего место «лица от театра», объясняющего или подтверждающего мысли остальных персонажей, особенно учитывая то обстоятельство, что в выведенной в произведении семье отец и мать сами психологи, делает эту пьесу пародией на скандинавскую семейную драму, как одну из магистральных тем шведской драматургии. Не без рефлексии, надо отметить, на «Волю к убийству» Ларса Нурена. Однако в данном случае этот театральный психотерапевтический сеанс слишком затянут. Похоже, что и сам автор это почувствовал, уводя ближе к финалу со сцены отца семейства, уже в образе призрака, и психотерапевта для выяснения отношений в кулачном бою. Как гласит дальнейшая ремарка: «Психотерапевт на сцене больше не появится». А тем временем сын со своей девушкой вдруг признаются друг другу в том, что им часто хочется быть представителями противоположного пола. Так тело освобождается от пут разума, но окунается в мёртвую тишину, образованную его отсутствием. Прозрачный намёк на закомплексованность мысли, зажатую в тиски общепринятых норм, где любое отклонение — признак болезни. Совершенно немыслимое произведение для российской сцены.

Никлас Родстрём. Говори! Здесь так темно. Пьеса представляет собой практически документальный сеанс психотерапии, где пациент — нацист. Однако при весьма актуальной теме, разрабатываемой Родстрёмом ещё с 1984 года, данное произведение невероятно статично. И хотя проблески внутреннего конфликта в нём присутствуют, всё же следование документальной основе не развивает их до степени художественного обобщения через перелом, через перипетию, через смену отношений. Напротив, отчётливо заметно провисание сцен на фоне мерного, изматывающее следования к «выздоровлению», которое будет продолжаться и после опускания занавеса. Поэтому произошедшая перемена с героем-нацистом и вызывает подозрение. А произошла ли она вообще?

Агнета Плейель. У реки. Остановка времени как точка разрушения жизни. Пожалуй, это основной мотив пьесы, в котором можно усмотреть стремление к регрессу при стремительном течении жизни, проносящемся мимо. Настолько быстром, что даже нет желания прочитывать сложенные в стопки газеты, оставляя это занятие на потом. Возникающее от этого ощущение вязкости пространства всё меньше и меньше способствует проявлению встречного движения параллельно той точке, из которой возврата уже может не быть. Так начинается сумасшествие, как процесс замкнутости внешнего мира в себе, его омертвение. Достаточно неплохая, но при этом тяжёлая и болезненная драматургия.

Юнас Гардель. Cheek to cheek. Монтажность и умение подать мысль через резкие переходы от юмора и сатиры к драматическим коллизиям, очень близкие театру абсурда — отличительная черта гарделевского стиля, который можно охарактеризовать как лёгкий шок. Вот и в этой пьесе, нелепость бунта имеет под собой глубоко трагическое основание. Шутка ли, влюбиться в стареющую звезду шоу работая при этом в похоронном бюро.

Роза Лагеркранц. Европа утром и вечером. Хорошая тема при не очень глубоком содержании. Непродолжительный внутренний монолог пассажира в поезде, увлёкшегося соседкой-незнакомкой, которой он не только выдумывает имя, возможно, ей совсем не принадлежащее, но и пытается придумать развитие их дальнейших воображаемых отношений. И что же в итоге? Конечная остановка, вокзал, Париж… Несмотря на то, что эта пьеса написана для радиотеатра, она вполне подходит и для сценического воплощения. Своеобразная рефлексия, которая на театре может обрасти не заложенными в пьесе смыслами.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment