frater_ursus (frater_ursus) wrote in chto_chitat,
frater_ursus
frater_ursus
chto_chitat

Прекрасные мгновения печали Богумила Грабала.

"Я же с книгой в руках ежусь у подножия горы из бумаги, будто Адам в кустах, и пугливо отворяю глаза в другой, нежели ранее, мир -- ибо, погружаясь в чтение, я переношусь в совсем иное место, я ухожу в текст и к собственному удивлению после всегда бываю вынужден виновато сознаться в том, что и впрямь был в краю грез, в наипрекраснейшем из миров, в сердце истины".
Богумил Грабал. "Слишком шумное одиночество".

Великий маг и чародей слова Богумил Грабал взмахом своего пера, заменяющего ему волшебную палочку, отправляет читателя в зачарованное королевство. И что из того, что это королевство в реальности - всего лишь маленький провинциальный городок его детства? Так называемая "реальность" без остатка растворяется в мире воображения и красоты. Здесь домашние кот и кошка становятся сказочными почти-говорящими зверями (Кот-в-сапогах и Кошка-в-туфельках:). Директор пивоварни и его жена - король и королева в своем дворце, старый фонарщик, пан Рамбоусек - добрый волшебник, ежедневно творящий чудеса со светом... Читать Грабала - вкусно. В нем нет ни леденящего ужаса триллеров, ни слезливости мелодрамы. Полностью отсутствует захватывающая интрига - но оторваться почти невозможно. Тот, кто его рассказы прочитает на ночь - уснет с мечтательной улыбкой на губах... Восхищение загадочной, непостижимой красотой окружающего, мягкий юмор, временами вызывающий неудержимый хохот, трогательная и нежная любовь ко всему живому (и неживому тоже).... Небольшая книжка - сборник коротких рассказов "Прекрасные мгновения печали" очаровала совершенно. Только у Честертона я встречал такое умение видеть в повседневности таинственную и возвышенную красоту. Для примера привожу один, слегка сокращенный рассказ: УЛИЧНОЕ ОСВЕЩЕНИЕ
[...] Я люблю наш городок, когда зажигаются газовые фонари, люблю ходить по улицам по пятам за паном Рамбоусеком, который совершенно равнодушно поднимает к верхушке каждого столба бамбуковый шест, тянет за крючок - и вот так, пока на город опускается ночь, пан Рамбоусек зажигает фонари, медленно, неспешно; газовый рожок сперва мешкает, но в конце концов соглашается, вспыхивает желто-зеленое пламя, и пан Рамбоусек идет по городку, перед ним тьма, а за ним - свет.
[...]дивясь сине-зеленому свету, напоминающему свет лунной ночи... этот свет всегда в полнолуние будил меня по ночам, и я подставлял ему руки и ноги, ощущая, что лунные лучи кое-что весят - как если бы сверху сыпалась мука или звездная пыль. И вся комната выглядит, как во сне, и ты ходишь на цыпочках, потому что лунной ночью просыпается страх.
[...] Когда пан Рамбоусек сворачивал в очередной переулок, я с удовольствием оглядывался назад и смотрел на череду огоньков: каждая из зажженных газовых ламп, похожая на прозрачную тонкую юбочку, подмигивала своей соседке, и все они образовывали светящиеся цепочки, соприкасающиеся и перекрещивающиеся друг с другом, словно черешневые ветки в саду пивоварни. Там же, где одна улица пересекалась с другой, там на углу стоял фонарь, освещавший обе улицы, так что и его свет поворачивал с одной улицы на другую. Вечерние пешеходы ступали в это сияние и покидали его, обрызганные каплями сине-зеленого света, но никто и не думал остановиться и подставить руку так, как люди, выходя в хмурый день из дома, высовывают вперед ладонь - не идет ли дождь, никто не удивлялся свечению газовых фонарей, никто не выказывал желания отправиться следом за паном Рамбоусеком. Такое безразличие было, пожалуй, самым странным в пору освещения вечеров. Моя тень, и тень пана Рамбоусека, и тени других людей разыгрывали при свете газовых фонарей такие представления, что мне делалось жутко. Когда я покидал круг света одного фонаря, он клал передо мной мою тень, и она все росла и росла до тех пор, пока я не оказывался вблизи второго фонаря, который в свою очередь отбрасывал мою тень мне за спину, и покуда я приближался к фонарному столбу, тень эта становилась меньше и меньше, и наконец я, к своему ужасу, стоял на собственной тени, наступал на самого себя. Когда же я шагал дальше, к следующему фонарю, тень передо мной росла и увеличивалась до тех пор, пока я не заходил под юбочку очередного фонаря. И я всякий раз дважды падал на землю, когда вертелся, ища тень, которая шагала передо мной, за мной или на которую я наступал, как мог и должен был наступить любой вечерний пешеход, идущий по улице, освещенной газовыми фонарями... но никто из них не падал, никто не обращал внимания, где начинается одна и кончается другая тайна, какие равнодушно и задаром разносил по городку фонарщик пан Рамбоусек... тайны газовых фонарей, что светят друг другу на расстоянии одного взмаха их желтых крыльев, подобно тому как на балках пивоварни сидят на расстоянии взмаха своих крыльев голубки, чтобы, если кто-то из них во сне захочет потянуться или очнется от ночного кошмара, он взмахом крыльев не разбудил соседа.
[...]А когда становилось холодно и на день поминовения усопших шел ледяной дождь или мокрый снег, над газовыми фонарями поднимался пар, легкий дымок. И булыжники мостовых газовое освещение словно смазывало маслом, тени исчезали, и улицы городка превращались в некое подобие сталагмитовой пещеры или известнякового грота.
[...]мне вдруг пришло в голову, что еще прекраснее было бы наблюдать, как пан Рамбоусек ходит утром по городку и гасит эти самые фонари. Однако я всякий раз просыпался, когда уже рассвело. И вот наконец я поднялся еще затемно, тихонько оделся и вышел в ночь. Когда я шагал по мосту, газовые фонари горели на фоне голубеющего неба, на котором мерцали дрожащие звезды. Редкие прохожие шли мимо меня кто с работы, кто на работу, несколько рыбаков с бамбуковыми удочками, отправляясь на рыбалку, спустились к реке. И не успел я перейти через мост, небо прояснилось, и я был рад, что видел, как прекрасно нежно-голубое небо на рассвете, озаряемое газовыми фонарями на опорах моста или на Мостецкой улице. Когда я достиг храмовой площади, небо прояснилось еще больше и дало светлую трещину на востоке, и розовое сияние залило церковь святого Илии, сложенную из красного кирпича; газовые фонари теперь светили только для самих себя, сине-розовый свет тянулся от реки и нисходил с небес на улицы и площади, и газовые фонари светили только для себя. Из ворот вышел пан Рамбоусек, на ходу он соединял с помощью латунной насадки бамбуковые палочки, из которых, когда он достиг храмовой площади, получился длинный шест. И он шагал от одного столба к другому, маленький человечек в котелке, засовывал крючок в утробу фонарей и гасил их один за другим, будто убирал фитиль керосиновой лампы. Только сейчас я заметил, что в газовых фонарях весь день горит крохотный огонек, и я видел, что они идут отдохнуть, точно так же, как люди. Вот так я обошел весь городок переулками вокруг крепостных стен; через открытые окна было видно, что все уже встают, на улицы выезжали тележки молочников, и пекари разносили в корзинах булочки, а пан Рамбоусек гасил остатки ночи. Газовые фонари стояли по стойке смирно, и у каждой лампы в ее застекленной утробе таился зародыш вечера. У последнего столба пан Рамбоусек обернулся, я же замер на почтительном расстоянии от него и смотрел, как фонарщик протягивает ко мне руку с зажатым в ней бамбуковым шестом. Он кивнул и потряс им в воздухе. Я кивнул в ответ и весь обратился в зрение и слух. Пан Рамбоусек добродушно покачал головой, по-прежнему протягивая мне бамбуковый шест. Я двинулся к нему, будто к алтарю, взял шест и устремил взгляд вверх. Небо было синее, желтый чулочек газа в фонаре казался не больше и ничуть не светлее, чем крылышки бабочки-капустницы. И, видя крючок на конце шеста и крючок под рожком фонаря, я зацепил один другим. Сам пан Рамбоусек стоял, совершенно ошеломленный этим зрелищем, я же потянул на себя бамбуковый шест, и мне почудилось, будто я погасил небеса. Лицо пана Рамбоусека было все в мелких морщинках, которые разбегались от носа к ушам, и это лицо мне улыбалось. Я поцеловал бамбуковый шест и вернул его. В тот момент я понял, что пан Рамбоусек, который озаряет вечер и гасит ночь, не может заболеть, потому что его труд - это не что иное, как сияние звезды вечерней и звезды утренней. И я знал: если однажды утром, когда я отправлюсь в школу, или в полдень, когда я пойду обратно, в нашем городе все еще будут светить газовые фонари, то это будет означать, что пан Рамбоусек под утро умер.
Tags: зарубежная
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments