gerda2 (gerda2) wrote in chto_chitat,
gerda2
gerda2
chto_chitat

УЛЫБАЮЩИЙСЯ ПРИГОВ

УЛЫБАЮЩИЙСЯ ПРИГОВ

Сорок дней от смерти Пригова. Вечер памяти в «Билингве» в Кривоколенном переулке. Воздух душный, влажный, теплый, как в субтропиках. В клубе – полный зал. На сцене пианист исполняет музыкальное произведение. Похоже, своего сочинения. Справа – портрет улыбающегося Пригова. Из-за бара звукорежиссер светит на него круглым снопом света. Слева от сцены – скромно накрытый стол. За столом – неподвижные «близкие люди». Равнение на сцену. С краю стола - две женщины, сложив аккуратно ноги, - одна обмахивается маленьким китайским веером, - увлеченно говорят, одна – в ухо другой. Остальной зал скупо шевелится, цыбарит, лениво пьет пиво.
Я никогда не видела близких людей Пригова. И самого Пригова, кажется, не видела. Или вспомнить лысого худого человека с обтянутым тонкой кожей ровным черепом? С широким выпуклым ртом, казалось, даже зубы у него разъезжаются вслед улыбке. Повторяю, я Пригова не видела. Я пишу о человеке, с которым сталкивалась то в «ОГИ», то в «Китайском летчике», то в каком-нибудь литературном собрании. И казался он мне обособленным, как республика в чужом государстве. А теперь поняла, это Пригов. Вот он на фотографии, на видео. Ползет по стене в вагоне метро, записывает что-то в «ноутбуке» на фоне греческих колонн.
Также я не знала никого из тех, кто был в зале. Ну, может быть, нескольких, но они постарели, изменились, нашли другие прически, стали неузнаваемы, и сами перестали меня узнавать. Были: буржуазная Конеген, усатый Бильжо, седые с лысинами – полные и худощавые, двое-трое седых лохматых, четверо бородатых седых. Одну треть зала составляли женщины около литературного мира: с тонкими червлеными бровями, с открытыми лицами в крупных блестящих серьгах, коротко стриженные завитые блондинки в легких пиджаках, была поэтесса в старой джинсовой бейсболке, с сумкой-тележкой. Остальные – завсегдатаи «Билингвы», лояльные потребители пива: думающая молодежь, действующие литераторы, редакторы, возможно, переводчики, а были и те, кто, вообще, не знал, как здесь оказался.
Я находилась в зале минут пятнадцать. Слушала группу «НТО Рецепт». Они исполняли песни на стихи Пригова. Музыканты играли хорошо, не отвратительно. Здесь пора, возможно, перейти к глубокомысленным выводам, но выводы делать не из чего.
Пригова считают классиком русского концептуализма. Не знаю, что сказать? Что это за литературное течение – концептуализм? Пойти, посмотреть, изучить! Если уж начали обзываться, Пригова можно назвать запоздавшим ОБЭРИУтом. Или вот Саша Черный любимый у него был поэт?
Пригов – индивидуалист, интеллектуал. Он шалил. Мог себе позволить, потому как тонко чувствовал интонацию речи, как письменной, так и устной, но стихотворной – особенно. Шалости приводили к легким откровениям.

Стройный юноша тихо идет
Его девушки окружили
Одна за руки нежно берет
Да и вовсе его закружили

Хочешь, хочешь, приятное сделаем?
Но вдруг раны открылись на Нём
И в их лица прекрасные белые
Кровь потоками словно огнем
Хлынула

Перфекционисты, обычно, нытики. Они ничего не делают, а только следят за чужими ошибками и боятся своих. Пригов, видно, ошибок не боялся, а даже заворачивал их в скомороший юродивый ритм. Так он увлекал своей игрой. Эта игра всем была интересна.
Стихотворные опыты Пригова называли: поэтическим философским стебом, поэтическими текстами. Одна поэтесса, посетившая его выставку в Кельне, обмолвилась, что стихи и рисунки он «изобрёл». Скромный Пригов отвечает на это:

«Да в своей деятельности я вообще мало чего изобрёл. А зачем? Всё известно. Просто немногие понимают это. Или делают вид. Практически, я ничего не изобрёл. Просто интенсифицировал и акцентировал чужие приёмы. А что, зазорно? Нет».

Кстати, восторженные ожидания поэтессы перед выставкой не оправдались. Соприкосновения с русским современным искусством не получилось. В момент острой ностальгии поэтесса увидела рисунки «неразвивающегося» Пригова, в контексте современной русской культуры себя не осознающего. «Придут немцы, посмотрят на рисунки Пригова и скажут: «Ну и говно же эта ваша современная русская культура»». И тут мы с мудрым прищуром ответим им, что время покажет.
В этом году в издательстве «ОГИ» вышла последняя прижизненная книга Пригова «Разнообразие всего». Публицистика и поэзия. Стиль публицистики и текстов – сплав языка Гоголя с советской канцелярщиной и иронией Зощенко Плюс немного Хармса.

«Обмотанный бессмысленными и унижающими человеческое достоинство зимними шмотками, прибыл я в самой середине зимы из родимой Москвы в благостный и величавый город Рим, где по тому времени было +17. И почти заплакал я, почти возмутился этой их наглостью иметь в середине зимы нашу раннелетнюю погоду и температуру».

«…В той же Японии, к примеру, для людей культурно-ориентированных и осведомлённых, скажем, в мировом изобразительном искусстве и его табели о ранках, всё-таки имя Малевича вполне уже включено в незыблемый список несомненных классиков и даже поп-фигур. В России же до сих пор ведутся ожесточённые споры по его поводу – художник ли он вообще, или просто проходимец? А, может, и вправду - проходимец. А? Или всё-таки художник? Кто разберёт».

«…Четвёртый человек умер уже очень давно, так что за постоянной работой и неотложными заботами это вообще как-то выпало из его памяти.

Пятый же человек всё знал заранее и, когда умер, нисколько тому не удивился, но спокойно продолжал начатое дело». …

Тут как раз хорошо видно, что русскому писателю, кроме русской литературы ничего не нужно.
Некоторые тексты, правда, путанные и громоздкие. Над статьёй «Что бы я пожелал узнать о русской поэзии, будь я японским студентом…» я заснула четыре раза. Настырно дочитала до конца. Мало, что поняла. Пыталась вникать – нудно. Сделала вывод: возможно, это гениально, но попытки проникновения в логику сентенций прекратила.
Чтобы объясниться, термины Пригову не нужны, он просто множит синонимический ряд. Катастрофически усложняет понятийность. В итоге текст воспринимается, как пародия, не лишенная самостоятельной смысловой нагрузки. Самого языка достаточно.

«…разговор языка с языком на языке языка».

Еще и шутит при этом, хулиганит.
Смотрю на даты жизни – 1940-2007. Пригов мне в отцы годится, а я воспринимаю его, как приятеля из соседнего подъезда, к которому можно прийти за советом. Случайно ли соответствовал он изменяющемуся времени, сам при этом не меняясь? И не размениваясь. Оставался, стало быть, честным. Хоть и заговаривался, конечно. Вот пример, пусть вырванный из контекста, но только уж чересчур физиологичный:

«Бегунья опрастит свой желудок, очистит кишки, сдоит из груди подкисшее молоко, сольёт все свои жидкости на землю, освободит душу и…- и лети! лети, бегунья!»

Слушать Пригова было жутковато. Особенно про Христа. Чем же, я думала, он закончит свой опыт? Хотя, повторяю, кажется, я никогда не слышала, как он читает. И вот, думаю, что слышала, как он мягко и тускло произносил строфы, невыразительно опуская интонацию в финале. А знакомая поэтесса считает, что читал он увлекательно. Слышала его на квартирнике, в коммуналке.
И зачем я взялась писать о Пригове, ничего о нем не зная? Сказано же, пишите про то, что знаете. Может быть, этот текст – запоздалая попытка познакомиться с «соседом»? Возможно, он не умер. На него это похоже, правда?

Москва, август, 2007.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments