Саня (alexs70) wrote in chto_chitat,
Саня
alexs70
chto_chitat

Роман о Лондоне. Глава 3-я

Глава первая, глава вторая

...В доме этих иностранцев, между тем, именно в эту ночь, именно во время боя часов, послышался, под их аккомпонемент, женский крик, который, однако, вскоре стих. Потом кто-то выбежал из дома и стал звать на помощь, отчаянно. Как бешеный, молотил в окна обоих соседей. Потом в освещенных дверях появилась иностранка, из ее правой ладони струилась кровь. Она повторяла без конца, правда, спокойно и вполголоса: «Коля, Коля, к телефону, к телефону, ближайшую аптеку, аптеку». И тогда у соседей, у обоих, началась некоторая паника...

Милош Црнянский
Роман о Лондоне

ГЛАВА 3-Я. МНОГО ШУМА ИЗ НИЧЕГО
Так же быстро прервалась попытка милл-хиллского общества ближе познакомиться с иностранцами. Это случилось как раз в последний день года, точнее, в ночь, что завершала этот год. В ту ночь, в последнюю ночь 1946 года, вечером, и в Милл Хилле тоже, в в каждом доме звучала по радио музыка. Из отеля «Savoy».

И хотя этот отель в Лондоне самый дорогой, самый роскошный, в тот вечер все здесь, в Лондоне, мечтали вообразить, будто они встречают новый год в этом отеле. «Савой» этой ночью битком набит, и они тоже, те, что в него никогда не попадут, танцуют под его музыку, по радио. Верят в новое счастье, в новом году. Каждый год верят в это, снова и снова. А когда в полночь музыка из «Савоя» умолкает и становятся слышны часы, отбивающие полночь с башни Парламента, все кричат и все целуются, как будто в этом, наступившем году будут более счастливы.

В доме этих иностранцев, между тем, именно в эту ночь, именно во время боя часов, послышался, под их аккомпонемент, женский крик, который, однако, вскоре стих. Потом кто-то выбежал из дома и стал звать на помощь, отчаянно. Как бешеный, молотил в окна обоих соседей. Потом в освещенных дверях появилась иностранка, из ее правой ладони струилась кровь. Она повторяла без конца, правда, спокойно и вполголоса: «Коля, Коля, к телефону, к телефону, ближайшую аптеку, аптеку».
И тогда у соседей, у обоих, началась некоторая паника.
Сначала выбежал сосед по имени господин Зеленый, — а потом появился и сосед иностранца по имени Рождество.
И началась некоторая паника у соседей через дорогу, заснеженную. Прибежало еще несколько человек.
Появились в оконных стеклах, в соседних домах, как в Испании, — женские фигуры, укутанные в пестрые платки. Все окна по соседству осветились. Пронесся слух, что иностранка перерезала вены на руках. Вскоре подъехала белая машина «Скорой помощи», из ближайшей больницы. Кто-то и полицию вызвал. Вся улица была залита светом. Прибыл и шеф полиции Милл Хилла, — очень известная личность на площадках для гольфа, — скользя на мотоцикле по заснеженной дороге.
Впрочем, оказалось, что все это лишнее.

Уже несколько минут спустя сержант, перед этим влезший в дом, вышел и принялся успокаивать сбившихся в кучу людей. Никакой попытки самоубийства! Ерунда! Вода с чердака, — там в Англии устанавливают цистерны, — из треснувшей трубы просочилась через перекрытие и потекла в спальную комнату иностранцев. Иностранка испугалась, что вода испортит мебель, а та принадлежит домовладельцу, и кинулась на чердак, со свечой в руке, в полумраке, отыскивая водопроводный кран, распорола руку о гвоздь. Этот иностранец совершенно безрукий, не в состоянии даже перекрыть трубу. А водопровод в Англии перекрывается перед домом, на улице, перед калиткой в палисадничек. Как и все эти перемещенные лица, — заявил сержант, — этот поляк тоже личность невероятная, вроде чему только не обучался, а перекрыть трубу не может. На их чердак подниматься надо по приставной лестнице. На весь дом всего одна электрическая лампочка. Ключ, которым перекрывается водопровод, чуть не с лопату величиной, а они не знали, где он лежит. (Водопроводные трубы в Англии не замурованы в стены домов, а проложены снаружи, как водосточные, и иностранцы этого не знают. Если зима, в порядке исключения, бывает холодной, трубы эти рвутся, как бумажные). Иностранец даже этого не знает, вот и переполошил соседей.

Общество, собравшееся было, стало потихоньку расходиться, а поскольку большинство прибежало с непокрытой головой, было слышно, как кто-то громко, громогласно чихает.
Будто кто-то его по голове огрел, остался иностранец стоять в дверях, облитый светом, и казалось, что дышит он тяжело. А общество удивленно смотрело, как жена к нему подходит, как гладит его по лицу, как говорит ему что-то тихо. Соседи не понимали, что он отвечает жене, даже не слышали толком, потому что он бормотал слова под нос, а если бы смогли понять его, услышали бы, как он ей говорит: «Надя, я больше не могу вот так вот жить. Не могу. В эту ночь мы совсем одни, хоть соседей этих вокруг полно. Мне больше не вынести одиночества этого. Ты меня оставить должна. Спасайся».

Те, что стояли совсем рядом с ними, были крайне удивлены, так как эта женщина, пока ей перевязывали руку, стала улыбаться, очень спокойно. Руку ей, между тем, быстро перевязали, и она при этом ни слезинки не уронила. Машина «Скорой» отъехала, пустая. Сержант Билл, — шеф полиции Милл Хилла, — уверял тех, что сгрудились вокруг него, что не никаких оснований избегать этих поляков. И речи быть не может, говорил он, ни о какой попытке самоубийства. Это очень приличные люди. У них есть бумаги, которые в полном порядке. Нет у них угля и, похоже, денег. Мужчина без работа, с тех пор, как майор закрыл школу верховой езды. И в то же время они уже пять лет в Англии. Он какой-то бывший офицер. Воевал на стороне англичан. Все в порядке! «He is all right» — После этого настроение у присутствующих изменилось. Они только удивлялись, как только могла случиться такая паника? Как это они могли вроде как даже пожалеть, что самоубийства-то и не было? Да, в Англии криминал — это поэзия, баллада.

Сержант рассказал им, что у иностранца стоит целая батарея бутылок виски, а он не пьет. Все эти иностранцы чокнутые. А когда его стали расспрашивать: а почему этот иностранец не ходит в церковь, как все жители Милл Хилла, сержант им ответил, что этот человек является членом какой-то восточной секты, христианской, но это не опасно. Жена занимается продажей в Лондоне кукол, — сама же их и изготовляет. Кое-кто спросил, как зовут этого человека? Странно. Улыбаясь, сержант разъяснил им, что его фамилии нет в списке членов гольф-клуба, а кроме того, он бы и за пять фунтов не сумел бы его произнести. И еще, кстати, в одной из бумаг записано, что он был принц. В России. Хотя сам он это не признает. Когда сержант сказал об этом, все подумали, что он шутит. «Bill, don’t be silly». Билл, не сходи с ума. Потом все разошлись.

Лампы погасли. Наступила тишина. 1947 год, будто он тоже читал Диккенса, пришел и в этот тупик Милл Хилла. Весь мир полагает, что и сейчас еще, в Англии, все, и Новый год в том числе, как во время Диккенса. Тишина ночная, впрочем, зимой, и в Англии тоже глубже, чем днем, — когда все пути-дороги заметены. Каждый десятый год, когда страшная зима приходит и в Англию, мир превращается в сказку, зимнюю, английскую. Дороги покрываются грязью, только когда солнце высоко поднимается. Тогда и вопли насилуемых кошек прекращаются, а с ними и утробный вой котов, что есть, кстати, обязательный лондонский ноктюрн.

После этой тревоги, из-за иностранцев, Милл Хилл чаще стал ими интересоваться.
Когда жена его в эту ночь заснула, иностранец еще долго стоял у своих окон, покрытых инеем, в темноте. Притягивало его и волшебство этой ночи, ночи белого цвета, ночи, вспыхивающей на улице хрустальными гранями. Странная эта ночь и этот покой занесенный снегом ночи, последней в году на всем белом свете. И хотя поразила его мысль, что в своем несчастье он может дождаться еще больших бед, чем те, что уже постигли его в Лондоне, снег этой ночи успокоил его, почти мгновенно. Есть в мире какая-то потаенная красота, всюду ее можно обнаружить. Это Россия, в которую и Англия превратится, если ее замести снегом. Разные, такие непохожие страны, непохожие времена года, соединяются в одну, такую общую картину этой ночи. Как чудесна эта ночь, — отзывались часы, отзванивающие время с башни Парламента в Лондоне. Как колокол в Санкт-Петербурге, в его детстве, на церкви, на берегу, на Неве, где они жили в большом особняке.

Между тем ничего в доме этих иностранцев в последующие дни не изменилось.
Снег все шел и шел, без перерыва.
И хотя это совершенно невероятно, но в ту зиму в Милл Хилле был всего один водопроводчик, а водопроводные трубы по всем домам лопались и в новом году, как только вода замерзала. Тогда вожди муниципалитета решили совсем перекрыть воду, вообще, по всем домам, воды не стало и в ватерклозетах. Большинство населения ходило на станцию, за водой. Там, у колонки, целыми днями стояла длинная очередь из мужчин, и женщин, и детей, потом все они брели от колонки, неся воду в ведрах и бидонах. (На снегу, в сумерках, это напоминало иногда старые изображения зимы, китайских мастеров).

В этой процессии водоношей появлялся и иностранец, до той поры неизвестный. В каких-то побитых молью, драгоценных мехах, каких в Англии не бывало, и он ждал, и стоял в длинном хвосте перед водозаборной колонкой. С двумя сосудами, которые походили на канистры из-под бензина. Стоял молча. С каким-то печальным выражением лица. С глазами, обращенными в непонятную даль, — будто мир есть сон, а не явь. Совершенно очевидно, что он обладал бесконечным терпением, а если на обледенелой тропинке случалась толкучка, он каждому был готов уступить место, с улыбкой. Делил, таким образом, горе и нужду со всеми. Иногда даже предлагал помощь, готовность поднести сосуд. По-английски говорил хорошо, но с каким-то странным, мягким, мелодичным акцентом произносил слова, так что порой его с трудом понимали, потому что в этих предместьях Лондона ограничена даже филологическая фантазия коренных обитателей. (Они отвечали ему обычно одним словом: действительно! — Indeed).

В ясном свете станционных ламп общество смогло плотную рассмотреть этого человека. Потом передавали, что сложен он прекрасно, высок. Какой-то чудной человек, не молод, но поднимает свои канистры, полные воды, шутя, словно игрушки. Только на ходу, когда меняет руки, становится видно, что неумеха, насмеешься с ним вдоволь. Что не нравится, так это неуравновешенность его. То молчит и слова не вымолвит, даже если его спрашивают. То вдруг надувается и раздает советы, как набирать воду и как поднимать ношу, будто он командир. Причем с издевкой и нескрываемым презрением. Спустя несколько дней общество опять стало избегать его. Иногда равнодушно проходил он мимо тех, кто поскользнулся на ледяной корке и упал, без всякого сочувствия. У него было такое странное лицо. Красивое и благородное, но, как только с него сходила улыбка, делалось как лед, и сразу отчуждение проступало на нем, между ним и остальными. Лица людей из Милл Хилла не так уж красивы, но ясны, а чаще и улыбчивы. Все лица жителей Милл Хилла в результате таскания воды с железнодорожной станции становились все яснее, хотя и сильно покраснели от мороза. Для этого общества в предместье Лондона, где никогда ничего нового не происходит, доставка воды издалека стала чем-то вроде неожиданного, необычного приключения. Это приключение послужило поводом для заключения нескольких браков, — и, что, кстати, менее известно, было причиной нескольких супружеских измен. (То есть, это было что-то вроде лисьей охоты в среде английских аристократов).

Для иностранца же это, как ни странно, стало совершенно очевидной неприятностью. В те дни у этого человека на лице запечатлелось выражение печали и безнадежности. Снежинки держались на его лице гораздо дольше, чем у других, не таяли, — как у насмерть замерзшего человека. Этого иностранца отличали от других не только меха и сапоги. Его отличали и нежные черты лица, и изогнутые, румяные губы, а больше всего — борода, черная и совсем не такая, как у местного населения. Впрочем, в то время только два моряка из Милл Хилла, приезжающие иногда на время отпуска, носили бороды. Но больше все в лице этого человека выделялись большие, черные глаза, которые сияли, будто в них горели незатухающие угли, или черные бриллианты. Бледный, высоколобый, он был красив благородной красотой русских северян, которую портил только азиатский горбатый нос, похожий на клюв хищной птицы.

Когда стало известно, что среди них живет русский, а не поляк, один из моряков, пребывающий в отпуске, сказал, что по лицу сразу Азия видна. А мясник после этого стал писать на бумажке, что кладется в пакет с сардельками для клиента: Mr.Coss. Это значило Cossack — Казак. Клиент эту надпись не видел, даже не догадывался о ней, но шутка эта у продавцов, во время взвешивания сарделек, вызывала искренний смех, каждый раз.
Совсем иначе общество относилось к жене иностранца.
Когда она приходила к мяснику, за сардельками, или к зеленщику, за капустой, — хотя и эти покупки не были так уж часты, — ей все подносили и подавали, как принцессе. Ее очень любили.

Только детвора Милл Хилла была иного мнения об иностранце, любила его. Да и с ними, как ни странно, лицо его менялось. Дети понимали его произношение, английское, безукоризненное, и убеждали всех, что он прекрасно говорит. Однажды он, в парке, подхватил малыша под мышки, стал угощать его конфетой. Пожилая женщина, которая все это видела, встала со скамейки и потребовала, чтобы он оставил ребенка. Она его не знала. (Такие нежности, по отношению к малышам в парке, вызывают в Лондоне некоторое сомнение).
После переполоха, вызванного лопнувшей трубой, иностранка тоже стала предметом разговоров в среде аборигенов. Когда ее замечали на станции с коробками, каждый был готов помочь ей эти коробки поднести.
Теперь же, когда она в дверях поджидала мужа с водой, прохожие чаще видели ее, в том числе и в домашей одежде, и все чаще стали говорить о том, что это прекрасная женщина. Она носила дома какие-то голубые, в обтяжку, брюки, появившиеся в Англии вместе с американскими солдатами. А ее волосы, ее лик каменной королевы с короной из кос на голове, словно из средневековья, все чаще становились предметом разговора, как мужчин, так и женщин. Помимо всего прочего, у нее были крупные, ирландские, зеленые глаза, что не часто встречается в Англии.

И особенно те прохожие, что видели ее в дверях, высоко поднимающей свечу навстречу мужу, несущему канистры с водой, начали рассказывать о роскошной и прекрасной полноте ее рук и ее бюста, — не зная, что это обычная красота русских женщин. В то время как лицо ее мужа было лицом человека, уставшего жить, — лицо этой женщины было полно желания стать счастливой.

В маленьких поселках, окружавших Лондон, мужчины, даже неженатые, редко получают возможность видеть красавиц на театральных подмостках, но все эти рабочие, — которых зовут “рабочие в белых воротничках”, — хоть раз в году, в рождественские праздники, обязательно смотрят пантомиму. Для тех пантомим отбирают особый род актрис. Этот род олицетворяет лесного царя Англии, необычайно любимого народом, — разбойника, которого, по-видимому, звали Робин Гуд. Его на сцене всегда играет женщина. Актриса эта должна обладать особой красотой и привлекательностью членов, — хотя представление, в основном, предназначается для детей. Мужья, дяди, дедушки заполняют, таким образом, наряду с детьми, залы на таких пантомимах. Актриса, играющая Робин гуда, появляется с голыми ногами, до верхней части бедер, а бюст ее, в шелковом лифе, средневековом, с полуобнаженными грудями, — как корзина фруктов. Особенно высоко ценится актриса в этой роли, если она красива со спины. Эти бедняги-мужчины, у которых нет таких женщин, но которые только таких и желают, время от времени показывают друг другу фотографии актрис, под сластолюбивые стоны: «Ну и сука!» — «What a bitch». И хотя это слово непристойное, оно, собственно, просто есть выражение восхищения. Сука тут означает женщину, которой мало кто в этом обществе может обладать, — то есть женщину симпатичную, прекрасную, почти не встречающуюся среди обычных женщин. По которой можно было бы с ума сойти, — которая может с ума свести любого. В адрес иностранки это слово, слава Богу, вслух не произносилось, и она ничего не знала о таком отношении к себе со стороны мужчин Милл Хилла.

Люди никак не могли понять, что она говорит, потому что с мужем, вроде, говорит по-французски, или на другом языке, которого никто не знает. Иногда им даже казалось, что она ругается с мужем, страстно, и потому быстро проходили мимо, чтобы ничего не слышать, хотя супруги в Англии привыкли к брачными ссорам.
«Помните, Надя, гвардейского офицера, в холле отеля «Park Lein», как стоял он, неподвижно, весь красный, когда жена отвешивала ему оплеуху за оплеухой, на глазах у всего белого света?».
Это бормочет голос, красной нитью проходящий через весь роман.
Если бы прохожие, несмотря ни на что, поняли, что отвечала женщина в дверях, быстро бы убедились, что супруги не ссорятся, просто речь идет о ведрах, о воде, о зиме и любви. Автор романа знает все языки, поэтому может рассказать и о том, чего жители Милл Хилла не поняли.
Иностранец, добравшись сквозь зимнюю тишину до своих дверей, опускал канистры в снег, чтобы немного отдохнуть. Чтобы отдышаться. Дорога скользкая, а на такой дороге каждый мужчина, — особенно за пятьдесят, — должен быть осторожным. А то начнешь размахивать руками, как моряки машут, когда телеграфируют с корабля на корабль, азбукой Морзе.
В тот вечер, например, женщина крикнула ему, чуть не плача, по-русски, следующее: «Видеть больше не могу, как вы мучаетесь. Это ужасно. Эта зима никогда не кончится. Мы никогда не вернемся в Париж. Мы никогда не выберемся из этого курятника. Я знаю, это конец. Бросьте же эти проклятые бидоны! Я ведь вижу, вам тяжело!»
Остановился, будто для того, чтобы услышать этот голос, услышать эти слова, что и прежде слыхал, улыбнулся, стоя у своих канистр, тихий, веселый, в настроении, в котором жители Милл Хилла никогда его не видели.
И отвечает женщине, будто с ребенком разговаривает.
Шоша! Ерунда это. Не так уж это и тяжело, как вам кажется. Не надо, пусть вас не видят заплаканной. И другие, как видите, ходят по воду, и носят еще больше, чем я, по два, по три ведра, — а сколько их с бочонками и баками. Жизнь ведь всегда такая, просто мы раньше не знали. Сейчас знаем. Беда просто нас постигла, внезапно. Там, на станции, есть и постарше меня, тоже по воду ходят. И дети есть. Не тяжело мне.
«Вы боитесь признаться, вам будет плохо!».
Человек в ответ на это громко смеется.
«Почему вдруг будет плохо — именно мне? Сколько людей в Милл Хилле сегодня вечером таскает воду, причем ведрами побольше моих канистр. Представляете, как это выглядит по всему миру? Лондон полон носильщиков, а было их еще больше. Помните, что было на доске, у отеля «Park Lein», в котором мы жили, когда приехали в Лондон, через дорогу? Объявление, прибитое каким-то лордом. Что носильщики могут здесь отдохнуть, стоя. Как старики на скамейке».
Потом, будто желая доказать, что ему роль носильщика нипочем, поднимает свои канистры и вносит их в дом.

Продолжение следует
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments