Саня (alexs70) wrote in chto_chitat,
Саня
alexs70
chto_chitat

Category:

Роман о Лондоне. Глава 2-я

Глава первая


Милош Црнянский
Роман о Лондоне

ГЛАВА 2. НА ХОЛМЕ ВЕТРЯНЫХ МЕЛЬНИЦ
Как только снег замел городок ветряных мельниц на пригорке в окрестностях Лондона, так и умолкли газонокосилки — этакие машины для стрижки травы, которые как сердца стучат по все Англии весь год.

В наступившей тишине никто не спрашивал про этих иностранцев. Но вновь и вновь, каждый день можно было видеть, как из домишки выходит высокий мужчина в непонятной шинели, с воротником из странного меха, какого просто не бывает в Англии. Он ходил, бегал, шагал часами по горке, где когда-то стоял ветряк, и что-то читал, бормоча себе под нос. Редкие на этих, по-за аэродромом, тропинках прохожие обязательно обращали на него внимание и тоже бормотали себе под нос («Этот сумасшедший поляк». «That silly Pole»). В Англии берегут глаза, зрение, и все носят очки, и не читают на улице, — это бросается в глаза. Поэтому все рассказывали друг другу про непонятную странность «этого поляка».

Точно так же, в это же время, очень красиво укутанная в меха, выходила из домишки в тупике женщина, блондинка, подхватывала коробки и шла на железнодорожную станцию лондонского направления, Вечером, всегда в одно и то же время, она возвращалась. (На втором этаже домишка, между двумя дубами, загорался свет в окошке). И обо всем об этом думать не думали бы жители пригорка, если бы не было в Милл Хилле бакалейщика, мясника и зеленщика.
В таких горах Англии не принято лично приходить в зеленую или мясную, или бакалейную лавку, заказы делают по телефону. Доставляется на дом. И только эти иностранцы, между прочим, часто заходили, направляясь на станцию, к зеленщику, бакалейщику и мяснику, чтобы, прежде чем отправиться в Лондон, купить что-нибудь и отнести домой. Они не покупали мяса — хотя, по правде, была большая нехватка мяса вообще. Покупали только сардельки, раз в неделю. Кроме того, заходили к бакалейщику, только за хлебом, и к зеленщику, всегда за тем же самым: за кочанчиком капусты, усыпанным снежинками. (Иногда и промороженным).

Никто не знал, насколько они обнищали, посему считали их эксцентричными созданиями, — а таковых в Англии много, в высшем обществе и на самом дне. И потому их считали кем-то вроде вегетарианцев. И таких много. До самого конца той страшной зимы о них было известно только то, что он — какой-то поляк, из польского перемещенного корпуса. А прекрасная блондинка — его жена. Таких поляков становилось все больше и больше в пригородах и ночлежках Лондона, Англичане к перемещенным относились хорошо, но все чаще и чаще задавались вопросом: почему они не возвращаются в свою страну? В пабах, за вечерней кружкой пива, это стало главной темой разговоров. Почему они не хотят домой? Почему не возвращаются? Туда, где ждет их семья? Но потом разговоры о перемещенных наскучили, и к концу той зимы все чаще можно было слышать, что Лондон их очаровал, что им здесь лучше, что они хотят остаться и что не хотят возвращаться назад, в свою страну. Лучше жить в Англии, чем в тех дальних странах. И хотя они, эти зеленщики, мясники и бакалейщики, не знали, кто такая была Кирка, тем не менее полагали, что существует некая богиня, Лондон, которая людей, после их возвращение с войны, — превращает в свиней.

Кирка, Кирка, — слышу, как бормочет и этот иностранец, который этим вечером, под землей, возвратился из Лондона. О своем соседе, поляке, его соседи не знали ничего, кроме того, что у него есть машина для стрижки газонов, а газоны в Англии стригут ежеминутно. Уже более ста лет. А в остальном англичане — народ молчаливый. Молчат, когда едут в Лондон, и из Лондона. В поезде, и под землей, и по земле, пассажиры молчат, и не бормочут, и не задают вопросов, Сидят, окаменевшие. Как восковые фигуры. Произносят слова — любезно! — только тогда, когда кто-то готовится выйти. Тогда ему помогают. Передают ручную кладь, Радуются, что ли, что их меньше станет? (Одним меньше). И тишина еще глубже. Кстати, Надя, они не арогантны. Арогантно только так называется мое высшее общество. Мало какой народ любит иностранцев. В войну над евреями издевались в Европе. Англичане их совершенно серьезно жалели. Жалели и поляков. Нас — русских — не жалели. Это у них традиция. Кстати, в конце войны столько, столько иностранцев в Лондон приехало. Поэтому нас и встречают без удовольствия, Надя. Надо привыкнуть к этому чувству — чувству полного одиночества на этом необитаемом острове, заселенном пятьюдесятью миллионами мужчин и женщин. Подумайте только — одни-одинешеньки, никого у нас нет, никто про нас не вспоминает, никому из этих миллионов мужчин и женщин нет до нас дела. Можете вы вообразить это одиночество? Вокруг нас дома, улицы, машины гудят, мужчины и женщины проходят, проходят, смеются, плачут, спариваются, дождь идет (сейчас снег), туман опускается, столько портов, кораблей — причаливающих и отчаливающих. И никто про нас не спросит.

Николай, — они ведь знают, что в войну мы были на стороне англичан, разве им не стыдно сейчас? И они ведь сознательно привели сюда тысячи и тысячи поляков, да разве это не предательство?

Надя, — виноваты поляки. Много их очень. Англичане стараются этих несчастных переделать в англичан. Забрать у них детей. Почему Ордынский в четырех стенах прячется? Почему со своей дочкой по-польски щебечет и о Польше поет? Почему они говорят на этом странном, страшном, непонятном языке, который и я люблю? У нас детей нет. Снег идет. Снег замел интерес к нам. Впрочем, столько нас, скажу я вам, что и запомнить-то трудно. А память — не самое развитое чувство у англичан. Что с них взять? Они все больше молчат о нас, и это все, что они могут для нас сделать. Болтают только их бабьи благотворительные общества. Разве можно постоянно держать в голове такое количество иностранцев? Голова заболит. Молчат о нас и на этой горке, где когда-то были ветряные мельницы.
Лгут, — Николай. Лондон — магнит, да еще какой, они поставили его, как свои капканы на кроликов. Он на полип похож, посмотрите только на карту. Я часами иногда на нее смотрю. И вижу, что никогда не вернуться мне туда, где я счастлива была — с вами.

Когда, наконец, эта тень, которую мы сопровождаем от Лондона, достучалась английским дверным молотком в дом меж двух рядов деревьев в тупике Милл Хилл, в дверях и в самом деле появилась женщина с подсвечником в руке. Свеча была поднята. Молодой черный кот терся у ног. На миг-другой пламя свечи осветило лицо женщины, осветило и лицо мужчины у дверей.

Мужчина стал виден — ясно. Бледное лицо, печальный взгляд. Слышно было, как он тихо сказал женщине, Надя. — Ничего.

Женщина, возникшая в дверях, была заметно моложе, лицо ее прекрасно, как у молодых блондинок, как у Белоснежки в детском представлении. Такие лица есть на надгробных памятниках в Англии, на тех, что из алебастра. Спокойные, нежные, мягкие черты, которые долго остаются молодыми — а над этим лицом золотой короной уложена толстая коса. Она молча погладила мужчину по щеке и впустила его в дом. Черный кот, тершийся у ног, как будто захотел остаться снаружи. На снегу. В ночи. Передумал буквально в последнюю секунду, и, когда двери закрывались, казалось, створкой зажмет ему самый кончик хвоста. Соседи, к счастью, не могли слышать, о чем заговорили мужчина и женщина, когда закрылись двери, а если бы и могли, то не поняли бы — ничего. Разговор шел на языке, который они считали польским, — но это был русский. Они услыхали бы одно-другое французское — вставленное — словечко, но все остальное был тихий, печальный шепот, милые, мягкие, необычные, незнакомые — русские слова. Впрочем, если бы кто и услышал и понял слова, все равно — разговор здесь, в дверях, был коротким. Вскоре дрожащий огонек свечи поднялся наверх, а наверху свеча то ли погасла, то ли настолько удалилась от окна, что отсвет ее не дрожал на шторах.

В доме померк свет. Тишина вокруг становилась все глубже, снег опять взялся мести. Появись кто-нибудь и начни расспрашивать соседей об иностранцах, что живут тут уже третий год — эта сцена не позволила бы ему узнать о них чуточку больше.

Их соседа справа звали господин Зеленый, потому что и это в Англии бывает: Mr. Green. А был он чиновник в погребальной конторе. Молчаливый человек. Небольшого росточка, краснолицый, отекший от пива, тяжело вышагивающий короткими ножками. У него за спиной вечно маячила меланхолия, хотя в дома он входил с почти не сползающей с лица улыбкой. Был он однажды с визитом и у своих соседей. Попросил в долг машину для стрижки газонов. Был с визитом и второй раз. Предложил им абонемент в крематорий, но соседка от предложения зашлась в истерике. Напрасно господин Зеленый терпеливо разъяснял ей, что муж должен помочь своей жене заблаговременно избавиться хотя бы от этой предстоящей в будущем заботы. Все английские мужья оформляют абонемент с момента вступления в брак, в рассрочку. И хотя ему было отказано, он все же продолжал любезно здороваться с соседями, добродушно выкрикивая: «Хеллоу, — как дела?». И хотя чиновники погребальных контор в Лондоне ходят неспешным, церемониальным шагом — вплоть до крематория! — мистер Грин, встречая соседку после поражения, ускорял шаги.

Соседа слева звали господин Рождество, потому что и это в Англии бывает: «Mr. Christmas». Это был человек лет шестидесяти, с необычайно прекрасными манерами, высокий, прямой, как англичане, пьющие много чая. Он был кассиром в транспортной конторе в Лондоне. Каждое утро, как и соседка, в одно и то же время он отправлялся подземкой в Лондон. И возвращался, в одно и то же время, подземкой из Лондона — как по хронометру. Эти иностранцы знать не могли, что господин Рождество ездит так каждый день уже почти сорок лет — за исключением рождественских праздников. С черным котелком на голове, с зонтиком в руке, каждый день, с сединой, с благообразным лицом воина-шотландца, с беззлобными голубыми глазами, — этот человек с самого начала вызвал симпатию у соседки, которая сочла его чрезвычайно приятным явлением и хорошим человеком. Если мистер Кристмас встречал ее, то вежливо предлагал поднести коробки к поезду, или к дому от поезда. Так же вежливо он приветствовал и ее мужа, которому иногда, если они возвращались из Лондона в одном вагоне, совал в руки свою — уже прочитанную газету. Все эти харитативные функции мистер Кристмас отправлял в сопровождении нескольких, всегда одних и тех же, вежливых слов.

Но, между тем, его знакомство с соседкой быстро завершилось.
Однажды, при выходе из подземки, в Лондоне — на станции Victoria — ветер сорвал шляпу с ее головы. И забросил ее, уже за углом, в подвал сгоревшего дома — за железную решетку. Решетка была не только железной, но и запертой на замок. За ней ничего не было. Иностранка стояла в отчаянии. Люди спешили мимо нее, а два молодых человека, которых она попросила пригласить полисмена, улыбнулись и прошли дальше. Тогда, совершенно неожиданно, она увидела у станции своего соседа, мистера Рождество, который собирался войти в автобус, похожий в Лондоне на красного слона. Она подошла к нему и спросила, где найти полисмена. (Она хотела попросить, чтобы открыли замок на железной решетке и достали шляпу, которая — для нее — стоила больших денег).

Мистер Рождество поразился, увидев свою соседку растрепанной, а услышав, о чем она просит, воскликнул: О нет!, — Oh no, Оу ноу! И повернулся спиной. С того дня он стал избегать и ее, и ее мужа.
Оба соседа были женаты. Жена зеленого соседа была пухленькая, с очень милым детским личиком, каких много у женщин в Англии, — и походила на розу, бумажную. Казалось, что он отцветает, лепесток за лепестком. Ноги ее, видимо, несли следы костного заболевания, которое зовется «английским», и которым в Англии — прежде — часто страдали дети. Эта болезнь искривляет ноги, но это не значит, что она чисто английская — это результат нехватки солнца и недостаточности питания у так называемых низших слоев общества. (В этих пригородах столько женских ног в специальных протезах. Столько странных женщин, странных жизней, ковыляющих так вот, на полужелезных ногах).
Впрочем, эту женщину, видимо, вовремя излечили, и ходила она едва покачиваясь, переваливаясь с ноги на ногу, будто ноги переломаны. А в остальном она была весьма симпатична, с этим своим личиком фарфоровой куколки, каких много у девушек в Англии, но в большинстве случаев в так называемых низших слоях общества. У этих девушек прекрасные бюсты — как у конькобежек.

Mrs. Green явилась однажды с визитом у своего соседа, когда тот был в одиночестве, и спросила его: где ваша жена? Она просила его присмотреть за котом, когда тот — кот — остается один. Муж ее уехал к родне, она поедет завтра. Сегодня она одна. Брала своего соседа под руку, была весела, как будто счастлива. (Было совершенно очевидно, что она не собирается так быстро завершить визит к соседу). Однако иностранка в тот день совершенно случайно вернулась раньше и застала соседку у своего мужа. Она была с ней вежлива, но смотрела каким-то странным взглядом, до тех пор, пока соседка не ушла. И отказалась присматривать за котом.

После этого визита миссис Грин никогда не останавливалась, повстречав соседку. Даже отворачивалась от нее.
А mrs. Christmas, — жена соседа справа, — была не такая. Это была женщина, как и ее муж, высокая, прямая, моложе своего мужа. Господина Рождество совершенно спокойно, — в европейских странах, — могли принять за лорда, а его жену — за одну из тех состоятельных англичанок, которым — как известно — особенно дороги Италия и Испания. Туда они ездят отдыхать летом. Это была женщина в возрасте, но в ее голубых глазах горел огонь, который встречается в глазах (у англичанок) именно в эти годы. Это была не только самоуверенность еще красивой женщины в возрасте, но и желание — нагнать, что ли, то, что пропущено было когда-то. Англичанки весьма влюбчивы в таком возрасте. Намного, намного больше, чем в юности.

Эта женщина справа, кстати, была единственной, которая знала об иностранцах чуть больше. Она установила со своей соседкой приятельские отношения — через забор. Угощала их чаем — через забор — если видела их в садике за домом. В таких случаях она была и веселой, ровно настолько, чтобы войти в сад и прополоть свой рододендрон, и пела, и танцевала на газоне.
Была она однажды и с визитом у соседей. Тогда она, как ни странно, была одета так, будто возвращалась с бала. Впрочем, как и ее муж, она была весьма приятное явление. Ее муж, которого каждую суббота можно было видеть за мытьем окон, за починкой запоров, за покраской дверей, за стрижкой газона, к вечеру становился своего рода педагогом. Он объяснял соседу, как следует учить, на память, слушая радио, английские стихи. Кратчайший путь к овладению английским произношением. Если только у человека нет денег на театр, который для этой цели намного лучше.

Госпожа Рождество была восхищена невероятно платьями и обувью соседки и пришла примерить эту обувь. И купить. После этого она первой стала рассказывать, что этот иностранец был чем-то вроде русского, царского офицера, который с женой годами жил в многочисленных городах. И приехал в Англию, когда Англия вступила в войну, чтобы спасти Польшу от немцев. (Но Польша — «слишком быстро поддалась»). Этот человек знает всевозможные языки, но он ей не нравится. Очень дерзко смотрит. А когда говорит что-то приятное — как будто ухаживает — совершенно непонятно, это всерьез или издевается. Сначала он ей вроде понравился, но сейчас больше не нравится. Ее дочь заходит в этот дом, чтобы воспользоваться телефоном, потому что у мистера Кристмаса, совершенно случайно, нет телефона. Ее дочь уже далеко не ребенок, — но она этого совершенно не одобряет. Не стоит ей так часто ходить туда, звонить по телефону. Ей это сосед не нравится. Ей нравится его жена.

Миссис Кристмас, приходя к жене иностранца, скрывает свое мнение и свое отношение к нему в болтовне с его женой: где та покупает маргарин, а где яйца, которые в Англии тогда, конечно, были очень редко. (И король получал всего одно ежедневно). В тот момент, когда сосед-иностранец начинал что-то говорить ей, миссис Кристмас сбивчиво принималась объяснять его жене, что та могла бы не таскать сама в Лондон — каждый день! — свои большие коробки, а могла бы посылать их, по почте.
Пыталась она прекратить и визиты своей дочери к соседу. Девушка отбывала воинскую повинность в тот год, и приходила домой с аэродрома только по субботам. Бегом отправлялась к соседу, едва убедившись, что его жена еще не вернулась из Лондона. Она громко смеялась, прося разрешения позвонить по соседскому телефону. Она закатывала глаза, когда он подходил к ней. Молодая девушка начинала глубоко дышать при каждом движении приближавшегося к ней черноволосого человека.
В доме, кроме них, никого не было.
Возвращаясь домой, она испытующе смотрела на мать.

Продолжение следует
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments