rizonomad (rizonomad) wrote in chto_chitat,
rizonomad
rizonomad
chto_chitat

Categories:

октав мирбо. сад пыток

сплетение страсти и боли – сад благоухающий и экзотический, в котором отражается страсть, боль и женщина, – бездна чувства и бездонность власти над смертью. смерть призываемая и убийство оправданное, красота цветка, источающего страсть и тьма страсти, пропитанной красотой. кровь черная и красная, напитывающая собой песок и битый кирпич, блеск металла пыточных орудий и лаковая шкатулка с полетом гусей над водами, в которую складываются инструменты страсти, называемые приспособлениями для убийства. идол с семью членами и женское имя, которое шепчется во множество голосов: клара… клара… клара…



то, что начинается светской беседой о величии человека, имеющего право на убийство, насыщенное филиппиками по адресу охоты и иных развлекательных институтов как путей укоренения убийства, продолжается обоснованием неотличимости любви и смерти на фоне упадка пыточного искусства. женщина, прекрасная своей изысканностью открывает истину своего бегства из европы в мир пыток и красоты. поедание человеческого мяса как гастрономический этюд, возбуждающий фантазию и остроту чувств: вкуснее всего немцы, в то время как самое плохое мясо – у марсельцев: оно воняет чесноком.

«Убивающим без изящества, без ума, под влиянием грубых импульсов и лишенных всякой психики, - вот для таких опасно совершать убийство... Человек интеллигентный и рассудительный может, с невозмутимой ясностью, совершать всевозможные убийства, какие только пожелает. Он уверен в безнаказанности... Изощренность его комбинаций всегда превзойдет рутину полицейских розысков и, смело можем сказать, бедность судебного разбирательства, которыми забавляются судебные следователи... В этом деле, как и везде, мелюзга платится за великанов...»

салон гостиной, где ведутся великосветские беседы, сменяется палубой корабля, где пассажиры томятся от жары, напитавшей красное море, и от близости женской плоти, такой желанной и недоступной, явленой и скрытой; особняк, утопающий в роскоши и излишествах, растворяется в чертах невероятного сада, где каждого ждет встреча с собой.

«Я хотел бы, да, я хотел бы успокоиться, очистить душу и мозг старыми воспоминаниями, памятью знакомых и родных лиц. Я зову себе на помощь Европу и ее лицемерную цивилизацию, и Париж, - мой Париж удовольствия и смеха. Но я вижу лицо Эжена Мортена, гримасничающее на плечах толстого и болтливого палача, который у подножия виселицы, в цветах, чистит свои скальпели и пилы. Я вижу глаза, рот, дряблые, опустившиеся щеки г-жи Г..., висящей на дыбах, я вижу, как ее преступные руки дотрагиваются, ласкают железную челюсть, наполненную человеческим мясом... Это все мужчины и женщины, которых я любил и которыми считал себя любимым, их равнодушные и легкомысленные душонки, на которых теперь виднеется несмываемое красное пятно... Это - судьи, солдаты, священники, которые повсюду, в церквах, в казармах, в храмах правосудия, пристрастились к делу смерти... Это - человек-индивидуум, это - человек-толпа, это - животное, растение, элемент, наконец, вся природа, которая, толкаемая космическими силами любви, стремится к убийству, надеясь найти вне жизни удовлетворение бешеных желаний жизни, пожирающих ее и брызжущей из нее потоками грязной пены!»

китай – блаженство, воплощенное в лепестках пиона, цветка инфернального, страстного и смертельного. китай: черты смазаны, язык отсутствует, поскольку в нем говорят на английском; китай – растворение в индии, корее и японии. китай – тюрьма сладостная, утонченная, изобличающая убийство европейское, подчиненное полезности и необходимости, а вовсе не красоте. кому уже интересны старые обычаи причинения мук и казнь с помощью крысы, если каждый башмачник может стать мастером пыток, – а вы попробуйте снять так кожу с живого человека, чтобы она повисла на его плечах, как на пуговицах, а он еще и ходил при этом. пионы оглушающи и одуряющи…

«Сознайся, мой милый, насколько китайцы, так презираемые теми, кто их совсем не знает, удивительные люди! Ни один народ не сумел так искусно и разумно укротить и приучить природу. Какие несравненные артисты! И какие поэты! Взгляни на этот труп, который на красном песке видом похож на старых идолов. Посмотри на него получше, потому что он необыкновенен. Можно сказать, что вибрации звонящего изо всей силы колокола проникли в это тело, как нечто твердое и острое, что они подняли в нем мускулы, разорвали хилы, корчили и ломали кости. Обыкновенный звук, такой приятный для слуха, такой нежно-музыкальный, так волнующий душу превращается в нечто, в тысячу раз более ужасное и мучительное, чем все вместе инструменты старого толстяка! Как ты думаешь, разве это не очаровательно? Нет, надо понять эту чудовищную вещь, заставляющую плакать от экстаза и божественной меланхолии влюбленных девственниц, гуляющих вечером по полю и могущую тоже заставить выть от страдания, могущую умертвить в неописуемых мучениях жалкое человеческое тело. Я говорю, это - гениально. Ах! Чудное мучение! И такое скромное, потому что оно совершается во мраке, но ужас от которого, когда подумаешь о нем, не может быть сравнен ни с чем другим. Впрочем, как и мучение лаской, оно теперь очень редко, и ты должен считать себя счастливым, что видел его в первое же посещение сада. Меня уверяли, что китайцы заимствовали его из Кореи, где оно очень старо и где, кажется, часто практикуется и сейчас. Мы, если хочешь, отправимся в Корею. Корейцы - неподражаемо-свирепые мучители, они изготавливают самые белые вазы в мире, совершенно неподражаемые, которые, кажется, вымачиваются, ах, если бы ты знал! - в ваннах из человеческого семени!»

где же огнецветные и прекраснохвостые павлины, сбегающиеся на запах свежепролитой крови и на вид кусочкой только что исполосованого мяса с тела? где священные фазаны, летающие золотым дождем над головами, в то время как на раны опадают лепестки цветов? где же в прекрасном саду женщина, жадно поедающая цветок, похожий на половой орган и осыпающая свои щеки его пыльцой?

«Смотри же, милый, - сказала Клара, - смотри повсюду. Мы в самой красивой, в самой интересной части сада. Смотри, эти цветы! Ах! Эти цветы!
И она указала мне на странные растения, расстилавшиеся по земле, где во все стороны струилась вода...
Я подошел.
Они были на высоких стеблях, чешуйчатые, с черными пятнами, как змеиная кожа, с огромными влагалищами, вроде округленных трубочек лилового цвета, тронутого гнилью внутри, а снаружи желто-зеленого цвета разлагающегося мяса и похожие на вскрытую грудь мертвого животного. Из глубины этих трубочек выходили длинные окровавленные пестики, воспроизводящие по форме чудовищные органы...
Привлекаемые запахом падали, издаваемым этими ужасными растениями, мухи тесными роями летали вокруг, мухи углублялись внутрь влагалищ, усеянных сверху до низу сжимающимися улитками, которые захватывали их в плен вернее, чем сети паука.
А вдоль стеблей лапчатые листья скручивались, извивались, как руки мучеников.»

мужчина? – нет, о боже, мальчик, дитя, дитя мое, плачущее и заливающееся слезами, верящее, что женщину можно спасти, ведь она «ч и с т а»… – дитя, самозабвенно умоляющее и просящее о пощаде, передышке и любви! – какое же это дитя?! – это же вонючий козел, тряпка, мелюзга, не понимающая, что женщина – это ведь и есть самый прекрасный цветок, который не что иное как половой орган, соитие и смерть, ведь нет больше цели, – есть только будущее рождение.

«- Но негров.., никогда! Я думаю, меня вырвало бы. Я знал людей, которые их ели. Они заболевали. Негр неудобоварим. Между ними есть, уверяю вас, ядовитые.
Он поправился:
- Однако.., можно ли это хорошо знать, как шампиньоны? Может быть негров Индии можно есть?»

шелка, тысячью складок облегающие груди; запах воздуха, подобный меху, только что сброшенному женщиной; кормление заключенных, когда стада женщин в цветастых одеждах фазанами и павлинами набрасываются на зловонные камеры, пытаясь получить свою частицу наслаждения; лодка, увозящая тело, истомленное чувствами в тайный дворец, чтобы там, за секретными окнами, в секретном саду, возродить его лесбийскими ласками, вырвать из лап страсти-смерти на следующие семь дней, до того, как она, богиня, имя которой шепчут чудовища во мраке: клара… клара… клара… – не вернется в сад пыток – совершенное место совершенной красоты, где в колокол китайцы бьют в продолжение почти что пятидесяти часов, пока тело, привязанное в колоколе истекает болью и смертью.

«Ни режущий на куски кожи, ни жгущее раскаленное железо, ни рвущие клещи, ни клинья, раздвигающие суставы, разрывающие жилы и ломающие кости, как деревянные палки, не могут произвести больше разрушений на органах живого тела и наполнить мозг большим ужасом, как невидимый и нематериальный звук колокола, становящийся всеми известными орудиями мучения, терзающий все мыслящие и чувствующие органы человека, исполняющий дело ста палачей»

роман, начинающийся беседой и завершающийся рукописью. смех, продолжающийся испугом и бездной. садовые дорожки, усыпанные битым кирпичом, останавливающиеся на мосту над водой, откуда возможно вглядываться в бесконечную тьму и уплывать в золотой рай насладжений. лавка, на которой можно созерцать красоты цветов и мечтать о том, как тебя, нагую, поместят в гроб, рядом будет лежать убитая окровавленная любимая собачонка, держа одну лапу на твоей груди, а вторую – на бедре, а вокруг будут цветы, цветы, цветы.

«В ней нет ни одного положения, ни одного жеста, ни одной дрожи, нет шелеста ее платья, рассыпавшихся волос, которые не кричали бы о любви, которые не источали бы любовь на все существа и на все вещи вокруг нее. Песок под ее ножками кричит, и я прислушиваюсь к этому крику песка, который является криком желания и как бы поцелуем, в котором я различаю ясно произносимое имя, которое везде: в скрипе висельниц, в стоне умирающих»
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments