Юлия (juljaska) wrote in chto_chitat,
Юлия
juljaska
chto_chitat

Categories:

Гришковец "Реки"

ПОТРЯСАЮЩЕ!!!!
Велликолепно!
Честно, трогательно, чутко. Это экскурс в детство, детство автора, моей мамы, наконец, мое. Все так узнаваемо, знакомо.

Главный герой вспоминает свое детство и юность, проведенные в родном городе - небольшом городке в огромной Сибири, рядом с суровой сибирской рекой. Но это книга для каждого, кто хочет помнить свое детство, комку интересно, как именно появилась его личность, как сформировалось его сознание. Плюс замечательный образный, живой язык Гришковца. Чувствуешь не только обстановку, которую рисует автор, ощущаешь запахи и звуки.
Прочитала с восторгом, на одном дыхании.


Мы заехали в деревню. Маленькую такую деревню, в каких живут в основном только старухи, а старики тоже есть, но их как то сразу не видно. Мы остановились у деревенского магазина, чтобы уточнить, как дальше ехать, и чтобы зайти в магазин. Эти деревенские магазины так и тянут к себе редкого горожанина. В таких магазинах всегда хорошо, потому что случайному горожанину там ничего не надо. В таком магазине обычно два окна с решетками, дверь, с длинной щеколдой, и продавщица в ватном жилете. Там на полках стоят консервы, кастрюли, папиросы, мыло. Ниже всегда коробки с карамелью, лампочками или пряниками, ящики с гвоздями, топоры… Там можно купить ватник, резиновые сапоги и детскую панамку с Микки Маусом. Там до сих пор продаются отрывные календари… Там всегда прохладно, муха стучит в окно и жужжит. Там всегда есть хотя бы одна покупательница, которая беседует с продавщицей.
Горожане, заходя в такой магазин, ведут себя тоже всегда одинаково. Они шумно и независимо здороваются с продавщицей и покупателями, говорят: «Та а ак, что у нас здесь?» Потом осматривают все, хихикают, громким шёпотом обсуждают неправильно написанные названия товаров, незаметно, как им кажется, тычут пальцами в резиновые сапоги или керосиновые лампы. Потом находят на полке бутылку какого нибудь коньяку, который простоял там много лет и никто его не купил. Тогда они просят его им продать.
— А вы знаете, сколько он стоит? — спрашивает продавщица.
— Знаем, знаем, — хихикают горожане.
Потом продавщица долго ищет в тетрадке запись, сколько же действительно стоит эта бутылка, находит, не без вызова называет цену. Горожане удивляются тому, как это дешево, тут же платят, и весело удаляются, унося с собой то, что долго и, казалось, незыблемо украшало собой маленький этот магазинчик, и служило причиной многих разговоров и покачиваний головой.

Из чего складывалось понятное и жизненное ощущение моей страны?… Из чего складывалась страна?
Понятное дело — из того, что меня окружало. И то, что меня окружало, сначала не вызывало никаких сомнений. Хотя я могу говорить только о том, что помню и с того момента, с которого что то стал помнить.
А что меня окружало? Самое необходимое! Мама, папа, потом бабушка, потом — наше жилье, двор, дедушка, детский сад, воспитательницы (одна хорошая, другая плохая)… какие то родственники, и другие жизненные детали. Из этого состояла страна. Мы жили в квартире на каком то этаже пятиэтажного обычного дома. Но когда я рисовал наш дом, я рисовал такой домик… Как дети рисуют домик: квадратик, сверху треугольник крыши, окно посередине домика, и даже крестик в окне, то есть рама. На крыше обязательно труба, из трубы всегда шел кудрявый, похожий на пружину дым. Низ листа я долго и упорно закрашивал черным, поверх черной полосы так же долго красил зеленую полосу — это были земля и трава. Верхний край листа закрашивался синим — это, понятное дело, небо, и в углу листа помещалось улыбающееся солнце с лучами. Возле дома я рисовал маму, папу, себя, бабушку, дедушку и дерево. А еще собачью конуру, почти так же, как домик, только с круглым окном и без трубы. А потом просил нарисовать собаку, потому что собака, как мне казалось, получалась у меня не похоже. Интересно, главное, родители получались похоже, а собака, которой у нас и в помине не было — непохоже.

Помню, я шел по улице нашего города, и увидел женщину, которая бежала по улице и рыдала. Был такой не очень морозный зимний вечер, мои школьные приятели и я шли после кино из кинотеатра на остановку. Мы смеялись и шумели. Магазины еще не закрылись, из них на улицу выливался свет. Людей, идущих в разные стороны, было много, а эта женщина бежала по улице. Бежала быстро, точнее, как могла быстро. Пальто на ней было не застегнуто, на голове не было ни платка, ни какого нибудь другого головного убора. Она не плакала и даже не рыдала, просто в каждом ее выдохе был отчаянный звук какого то невыносимого страдания. И было видно, что она бежит не куда то, не спешит, и не убегает. Просто горе и терзание гонят ее, она бежит и даже не замечает того, что делает, того, что вокруг… Она пробежала через нашу компанию, сильно толкнув меня… Кто то из ребят засмеялся, кто то покрутил пальцем у виска. А я очень удивился…
Я узнал в ее горе свое. Я вспомнил, как сам бежал, не в силах стоять, говорить или просто плакать и кричать. Я бежал так же, как эта женщина, по улице, гонимый своим каким то детским огромным горем (не буду говорить, что тогда случилось, и из за чего я так страдал). И, увидев ее, я узнал, как выглядело мое горе. И как это не странно, но я вдруг узнал, что другие тоже страдают, испытывая то же, что и я, а может быть сильнее… И помочь не может никто.
В тот миг люди, идущие по улице, вышли из городского фона, окна домов засветились иначе, и за ними почувствовался объем, наполненный чужой, неизвестной жизнью, но жизнью не иной, не фантастической, а простой и настоящей. Я в первый раз ощутил себя участником жизни. И почти почувствовал, что улица, город, Сибирь, страна и т.д. только условия этого участия. Но я тогда не мог такого почувствовать. Точнее, почувствовать мог, но разобраться с упавшим на меня ощущением не мог. Не должен был. Рановато было… ></emphasis>

К полустанку вела через поле извилистая дорожка. На полустанке стоял мужичок, довольно высокий, худой и сутулый дядька. На голове у него была какая то светлая выгоревшая фуражечка, одет он был в светло серую рубаху, с закатанными выше локтя рукавами, рубаха висела на нем навыпуск, ниже были видны коричневые брюки, и я не помню, что у него было на ногах. Но все чистое и поглаженное. На брюках даже виднелись стрелки. На досках ветхого полустанка у ног мужичка лежал большой холщовый мешок. Дядька курил папиросу и с любопытством, щурясь от дыма, рассматривал большой поезд дальнего следования, который явно случайно там остановился и был ему в диковинку.
Я лежал на своей верхней полке, высунулся в окно и разглядывал мужичка. Так же делали многие…
— Дед, чем торгуешь? — спросил я, каким то не особенно свойственным мне образом. Мне казалось, что так обратиться будет проще и как бы народнее, что ли.
...
— Лапти, ребята. Лапоточки, — услышали мы.
— Покажи, а! — крикнул я.
... — Ух ты! — восхитился я. — Продай, дед.
— Да покупай на здоровье, только зачем они тебе?
— Погоди, дед, — крикнул я. — Я сейчас.
Я соскочил с полки, схватил деньги и побежал к выходу из вагона.
... — Вот, — наконец сказал дяденька, достал аккуратные лапти и протянул мне. — С тебя, сынок, (тут он сказал какую то совсем маленькую цену, ну, например, три рубля, я не помню точно).
— Отлично! — сказал я, представляя, как повешу эти лапти на стенку у себя в комнате. — Вот, держи, — и я протянул ему купюру (ну, например… десять).
— Ой, у меня сдачи не будет, я еще не наторговал, — сказал тот в ответ.
— Все, давай в вагон, зеленый дали, — крикнула мне проводница.
Я растерялся и не знал, что делать.
... — Да не надо, дед. Мне одной пары достаточно, — засмущался от всего этого шума я.
— Так сдачи то нету, — растеряно твердил дядька.
— Да брось ты, — махнул рукой я, — ерунда.
— Как это брось? Такие деньги! Мне не надо! — даже испуганно быстро ответил он.
Тут поезд лязгнул вагонами, натянулся и тронулся, я со своими лаптями добежал до подножки и вскочил на нее. Наш вагон был последним…
— Да как же?! Возьми деньги, сынок! Лапти себе оставь, на здоровье, — услышал я и оглянулся. Дяденька быстро шагал по полустанку за медленно ускоряющимся вагоном. Он шел с протянутой рукой, в которой были деньги.
— Отец, оставь себе! Все нормально! — крикнул я.
Он быстро дошел до конца полустанка, сбежал по ступенькам вниз и зашагал по земле все быстрее и быстрее, не опуская руки. Он смотрел мне в глаза. В этих глазах были смятение, стыд и непонимание. Поезд шел все быстрее. Он побежал, все не опуская руки. Потом стал отставать, но бежал.
— Сынок, весь сенокос в них проходишь! — крикнул он, пробежал еще несколько шагов, остановился и медленно опустил руку. Я долго видел его, стоящим неподвижно…
Как же мне потом было стыдно! Я даже ушел в туалет и коротко расплакался. Мне было тошно и не хватало воздуха от стыда. Как я мог так сделать?… Не ресторанному же халдею я оставил щедрые чаевые… Я ругал себя за ту манеру, с которой говорил с тем человеком, за то, что обращался к нему на «ты». Хотя было видно, что он этого даже не заметил, не обратил на это внимания.
Я терзался тогда от того, что прикоснулся к чему то большому, и, как выяснилось, важному и не чужому мне… Но коснулся глупо, бессмысленно и пошло…
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments