galina_guzhvina wrote in chto_chitat

"The Crimson Petal and the White", Michael Faber

В пространственно-временном континууме мировой литературы нет места более обжитого, чем Викторианская Англия, более промозгло-туманного, более уютного, более опасного, более упорядоченного, более безумного, словом, более адекватно воплощающего диккенсовскую максиму превосходных степеней "It was the best of times, it was the worst of times." С тремя десятками тысяч только диккенсовских персонажей, статистически верно разбросанных по социальным группам, мы, его читатели, фактически, знаем каждого сотого лондонца середины девятнадцатого века, то есть имеем в среднем куда лучшее представление о его мире, нежели о том, в котором сами живём. Тем острее наш интерес к очевидным смысловым упущениям, табу и недоговорённостям викторианских романистов, не вполне приличное желание заглянуть за створки кэба, за двери викторианского ватер-клозета, под котелок к безупречному джентльмену, под кринолин строгой мисс. Белые пятна викторианской семантики вызывают любопытственный зуд, как недоступные, убранные от нас под замок в социальной сети свадебные и семейные фотографии более способного и социально признанного одноклассника, с которым десять лет - как один день, и с выпускного - ничего.
Попыток дописать за Диккенса/Теккеррея/сестёр Бронте то, что те говорить не считали уместным, делается в наше время до десятка в год. Попыток удачных мне известно лишь три: ставшая классикой "Любовница французского лейтенанта" Фаулза, "Квинканкс", восхитительный, самодописывающийся детектив Паллисера, и "Багровый лепесток и белый" Фабера - роман-преодоление уже постмодернистского, текстоцентричного, одержимого сексом и всеми видами анальных комплексов взгляда на литературу. Мы, в общем, уже не подпрыгиваем в ужасе от сознания того, что за день на улицах Лондона оставлялось в среднем сто тонн навоза, что задымлённость не позволяла носить даме белую шаль дольше одного дня, а лайковые перчатки - дольше пары часов, что под многими кринолинами и нижними юбками мисс и миссис равно не было ровно ничего, кроме вечно распухших, вечно больных от холода и попадающей в них с загаженных тротуаров грязи половых органов, поскольку неприличное французское изобретение - панталоны - носили тогда лишь неприличные же женщины, коих было в середине правления Виктории в одной только столице до ста тысяч - по одной на тридцать жителей, считая женщин, стариков, детей.
Фабер, разумеется, не пренебрегает в своём романе шокирующими подробностями викторианской куртуазной гигиены, щедро расточая рецепты, детали процедуры и распространённость посткоитальной контрацепции, способы вызвать выкидыш в домашних условиях, то есть без ванной и проточной воды, издержки особенностей женского пищеварения на тяжёлой и несбалансированной викторианской диете. Однако его роман, имеющий, на минуточку, проститутку главной героиней - предельно асексуален. Собственно половое, бывшее у Фаулза первопричиной и конечной целью - отодвигается у Фабера в запылённый, редко навещаемый угол сферы романных интересов. На первый план он выводит бескомпромиссный и бежалостный пересмотр викторианских (и во многом бытийствующих до сих пор) социо-психологических клише. Бело-розовая, златокудрая невинность и непрактичность юной леди (на которой, к слову говоря, пытался оттоптаться ещё Диккенс, создавая Дору в "Дэвиде Копперфильде", но не выдержал, не посмел порвать шаблон, ушёл от окончательности высказывания) - оборачивается у него умственной отсталостью и прогрессирующим безумием. При этом, и скомпрометированный (истериками, эгоцентризмом, убийственным игнорированием собственных детей, даже грубой физиологией с энурезом и рвотой), фарфорово-голубоглазый, невинно-ангельский образ горит звездой идеала в небеси викторианского мужчины. Интеллект, преданность, жертвенность, удивительный талант товарищества, любовь к его детям, телесная чистота, половая привлекательность женщины падшей - при всей их адекватно признаваемой полезности - не способны ни на миллиметр сдвинуть пустой и дефективный идеал с пьедестала. Намертво застывшие формы восприятия окружающих, деления их на категории ценности - в единственном соответствии с раз и навсегда установленной социокультурной табелью о рангах, без малейшего учёта их человеческих качеств , безграничное ничтожество подчиняюшегося этим правилам мужчины никогда и никем не были описаны с такой силой и такой болью. Поскольку нет ничего больнее, чем полноценному зависеть от ничтожества и знать, что выход есть только на те же загаженные улицы. И ничего подлее, чем с облегченьем думать "это не про меня".

LJ Video