Освобождая свое информационно-культурное пространство от диссидентского мусора, читатель недостаточно внимательный рискует смести в кучу с прочими и Фридриха Горенштейна, автора "Искупления" (благо что происхождение, биография, и - на поверхностный взгляд - тематика произведений его практически идеально укладываются в выученный нами за четверть века до мельчайших деталей подловато-аляповатый шаблон). И - многое потеряет. Поскольку, в отличии от пресловутой самиздатовской братии своей, так рвавшейся (уж не из зависти ли к несомненному дару?) помазать его одним с собою миром,
Горенштейн ни разу не унизил себя ни заискиванием с советской властью (особых антипатий к которой он, кстати, не испытывал), ни - случай уникальный! - "вилянием нижним бюстом" перед Западом. Более того, некое поразительное - на фоне эпохальной предрасположенности к эсцессам особенно - литературное чутье позволяло ему подавать самые конъюнктурные блюда просто и естественно, без малейшего привкуса тенденциозности, пропорционально встроенными в общечеловеческий, общекультурный и при этом - как ни парадоксально - очень родной, очень узнаваемый контекст (например, он единственный сумел написать о трагедии европейского еврейства не только пронзительно, но и интеллигентно, без крикливого пафоса, без грубого давления на слезную железу, без акцентов на национальной исключительности жертвы, так дискредитирующих практически всех авторов, так или иначе работавших с этой темой). Наконец, неизменно высокое качество собственно текстов, архитектурно выстроенных, ювелирно отделанных, по-хорошему роднит Горенштейна с добротной традицией советской каноники (ибо, что греха таить, традиция самиздатовская всегда неявно полагала, что любые чисто художественные огрехи с лихвой компенсируются изрядной порцией кала, брошенного в страну, народ, заветы, героическое прошлое).
При желании подогнать "Искупление" под ярлык "правдыокровавомрежиме", конечно, можно (Прошкин вот в своей экранизации попытался, чем, собственно, и подпортил ее в целом весьма товарный вид), но только стоит ли? Нищий послевоенный быт, в который Горенштейн погружает первым же абзацем, с этой его слипшейся пшенной кашей, пронесенной через военную проходную в кирзовых сапогах и под ватником (семье на ужин), не то уравновешивается, не то дополняется у него святой и правой убежденностью Сашеньки, главной героини, этой самой кашей вскормленной, в своих неотъемлемых правах на все самое лучшее, и не только на то, чтобы "в маркизетовой блузочке есть шоколад и быть в центре внимания", но и на самого прекрасного юношу, которого ей приходилось в жизни видеть, утонченного интеллектуала, отстоящего от нее, сидевшую в каждом классе по два года, на многие миллионы световых лет. Эта наивная, совершенно в сашенькином стиле, убежденность в своих врожденных (и, как вариант, злым общественным порядком попранных) правах на все самое лучшее, что мир имеет предложить, естественная в человеке советском, человеку западного, по-настоящему сословного общества чужда совершенно: вся европейская литература исстари исследует либо добродетельное знание своего места, либо уж то, как (непременно ценой усилий и потерь) вырваться, прорваться, дорваться, а, дорвавшись, доказать себе и людям, что таки заслужил - и, как правило, последнее не удается почти никому. Собственно, не исключено, что именно это самое, советской закваски, нагловатое и простецкое по форме, но гордое и свободное по сути отсутствие в сознании сословных предрассудков, запирающих человека внутри его социального слоя, и помогает сотням наших эмигрантов добиваться "там" общественного положения, о котором многие местные не смеют и мечтать (известно ведь, что большие цели достижимее малых). Это свойство нашего менталитета, вероятно, настолько фундаментально и естественно для тех, кто внутри, и кажется настолько гротескным тем, кто снаружи, что обнаружить его, облечь в слова и повергнуть анализу никто до Горенштейна как-то не удосужился.
Можно спорить с датировкой появления таких сашенек en masse (подобное состояние умов куда больше характерно для конца шестидесятых, когда повесть была написана, а уж эмоциональному фону конца восьмидесятых, когда она была опубликована в "Юности", оно соответствует с почти карикатурной однозначностью), но то, что образ этой бесхитростной сексотки при всей его яркости и выпуклости глубоко символичен, сомнений у меня не вызывает. Мучить маму-Родину (которая для тебя - все, да на разрыве жил, непосильным, неженским трудом) капризами, нытьем, тоской, а потом сдать ее за то, что пустила к себе из жалости доходяг, а с тех скакнула вошь на нежную, припудренную спинку, и не поблещешь теперь фильдеперсом, не пококетничаешь с полковничьим сыном, ибо - вшивая - не слишком ли это буквально по-диссидентски? Только вот товарищ Сталин помучил да отпустил, а "там"-то не спустили - пропала мать, совсем пропала, не к кому теперь припасть Сашеньке в горести да нужде...